— Ты в пирамиде архонта Эзельта. И сейчас ты — его единственный ученик. Все только об этом и говорят.
— А ты?
Она отвела взгляд, и в этот момент казалась невероятно хрупкой, в её глазах промелькнула тень,
— Мы все когда-то были учениками. Но... — её голос дрогнул, — не смогли пройти испытания. Дойти до конца.
Я хотел услышать про разговоры обо мне, но теперь меня заинтересовал её ответ.
— И теперь...
— Теперь мы принадлежим Пирамиде, — она закончила фразу с такой горечью, что мне захотелось обнять её. — У нас два выхода. Смерть...
Она замолчала, её пальцы сжали мою руку чуть сильнее.
— ...или Питомник.
Последнее слово повисло в воздухе, наполненное таким ужасом, что даже без объяснений было ясно: это хуже смерти. Не думая, я поднялся с кровати и обнял её.
Анита сначала напряглась, но затем расслабилась в моих объятиях, её тело дрожало, как у затравленного зверька. Мы стояли так, будто застыли во времени, пока её слёзы не залили всю мою грудь.
И только когда я почувствовал, как её бёдра прижались ко мне, осознал, что ситуация принимает двусмысленный оборот.
— Ой! — она отпрянула, её лицо вспыхнуло румянцем. — Прости, я не...
— Это мне следует извиняться. — Я улыбнулся, приподнимая её подбородок, чтобы заглянуть в эти фиолетовые бездны. — Ты... невероятна.
Её реакция была мгновенной — она ахнула, прикрыла лицо руками и выбежала из комнаты, оставив меня наедине с нахлынувшими мыслями и неудобным положением дел.
Так, единственный источник информации покинул меня, и я остался один. Без инструкций, без намёков, без понятия — что делать дальше. Кровь, отхлынувшая из головы после недавней встречи с эльфийкой, не способствовала ясности мышления — в голове стоял туман, а разум барахтался в нём, словно рыба, выброшенная на берег.
Но нужно было с чего-то начинать. Я огляделся, надеясь найти хотя бы одежду.
В единственном шкафу, встроенном в стену, обнаружился аккуратно сложенный комплект: свободные брюки, простая, но удобная рубашка и сандалии. Всё выглядело новым, чужим и нарочито обезличенным. Я надел одежду — движения были осторожными, как будто любое неосторожное касание могло вновь лишить меня руки. После беглого осмотра убедился, что в комнате больше ничего нет — ни оружия, ни карты, ни объяснений.
Я вышел в коридор.
Кажется, Анита ушла направо. Раз другой ориентир отсутствовал, я пошёл тем же путём, как человек, догоняющий собственное недоумение.
Пока шёл, отметил, что весь коридор — стены, потолок, пол — был выложен серым камнем, гладким, но не холодным. С правой стороны попадались двери, ведущие в помещения, похожие на моё. Их было четыре. Все распахнуты. Пусты. Слишком тихо.
Я дошёл до развилки — и не успел решить, куда идти, как пространство передо мной вспыхнуло.
Появился портал.
Из него, шагнув с привычной уверенностью, вышел Архонт. Лицо Рониуса не выражало ничего, кроме делового раздражения.
— Покажи, — потребовал он, пристально глядя мне в глаза.
Я застыл. Что он хочет? Покажи... что именно? Я нахмурился. Если он говорит о физиологии... Надеюсь, он не из тех, кого способен впечатлить стояк.
— Ещё раз такие мысли посетят — и лишишься детородного органа, — произнёс он с ледяным спокойствием.
Я вздрогнул. Глаза мои полезли на лоб.
Конечно, он менталист. Конечно, он читает мысли. Но разве так легко? Хаос, который творился у меня в голове, мешал даже понять, что он на самом деле сказал. А он, кажется, это уловил, потому что пояснил, уже терпеливо, как с умственно отсталым:
— Покажи любое водное заклинание.
— Рониус, ты ведь понимаешь... я только инициирован, — начал я, сдерживая дрожь в голосе. — Я не умею пользоваться Даром. До инициации энергия вообще была для меня недоступна...
Слова звучали как оправдание, и каждое давалось с усилием. Плечи давил не вес тела, а бессилие. Рядом стоял он — воплощение самой магии, непоколебимый, чужой. А я... я даже не знал, с чего начать. Я видел — как это делают на тренировках дружины отца, в старых архивах, на видеозаписях: пальцы сплетаются в руны, жесты сплетаются в конструкты. Но без Дара всё это было театром без сцены. Пустыми движениями.
Он медленно выдохнул. Взгляд его остался безучастным, но в голосе проступила та усталость, которую можно почувствовать только в тишине — глубокая, почти вечная.