Боль приходила раньше понимания — не тупая, не телесная. Она будто оставляла в разуме ожог, обжигала не кожу, а саму суть, отпечатываясь в памяти, как шрам на душе. Магия не объяснялась. Она просто била по тебе. Без вспышек. Без пафоса. Как будто сама энергия, равнодушная к твоим крикам, решила испытать тебя на прочность.
Иногда — как воронка в сердце. Иногда — как водяной удар по черепу, от которого хотелось кричать. Иногда — как холодная струя, натянутая сквозь позвоночник.
И ты падал. И поднимался. Молчал. Или кричал. Энергии не важно. И снова садился в песок — стиснув зубы, потому что знал: пути назад нет.
Это был уже не экзамен. Не тренировка. Это была война — с собой. С каждым укоренившимся понятием, каждым словом, которое раньше казалось точным. Здесь не было «почти верно». Только да или гибель. И растущий долг Пирамиде за воскрешения. На той же поляне.
Так, я и прожил на ней больше трёх лет.
Спал в хижине, собранной из земли, камней и веток. Ел всё, что находил: зайцев, птиц, ягоды, корешки и орехи. Иногда — рыбу из ручьёв и болот. В целом, было даже... умиротворяюще. Почти идиллия. Почти.
Если бы не учёба на грани с агонией. И не сам наставник.
Корнелиус был фанатом форм, любителем изящного слога, культивировал высокий стиль и манеры. Каждое общение с ним напоминало экзамен в школе дворцовой службы. Ошибся в форме обращения — получай мягкое, но упрямое исправление. Или тишину, пока не осознаёшь и не исправишь.
Разрядку давали тренировки. Самые обычные, физические.
На второй день моего пребывания на поляне, мне вернули мою экипировку. Старую. Потёртую. Родную. Она напоминала: ты — воин. Не ученик. Не колдун. Воин. И я вцепился в это, как в спасение. К песочнице добавилась импровизированная полоса препятствий.
Затем это случилось.
Я вызвал сложнейший водяной щит. Мыслью. Без слов. Без жестов. Он вспыхнул над ладонью — плотный, переливающийся, словно одуваемый северными ветрами, с еле уловимым гудением, будто поёт на рассвете натянутый такелажный канат, вибрируя от напряжения. Он дрожал от напряжения, мерцая голубоватым светом, и медленно закружился вокруг меня, словно обретал собственное сознание. Нашёл свою орбиту, словно спутник, охраняющий планету. Пелена прохлады обволокла меня, и в ту же секунду... открылся портал.
Конечно. Кто бы сомневался.
Из него вышел ухмыляющийся Рониус. Его лицо выражало не удивление, а удовлетворение. Как будто он всё заранее рассчитал.
— Продолжай, — бросил он, даже не удосужившись поздороваться. Будто только недавно виделись.
Я создал туман — вязкий, тяжёлый, как трясина. И начал атаку по расставленным мишеням: сначала — водяными-копьями, закручивающимися в спиральный водоворот. Затем — серпами, рассёкшими воздух, оставляя после себя радугу и свист.
Он наблюдал. Молча.
А потом коротко произнёс:
— Ступай.
Открыл портал. Сам — не вошёл. Просто исчез. Телепортировался, словно в напоминание, кто тут хозяин магии.
Я выдохнул.
И, повернувшись к Корнелиусу, пробормотал: — Что за мудак, этот ваш мастер?..
Корнелиус побледнел. Глаза полезли на лоб. Он, кажется, впервые по-настоящему испугался. Даже не за меня. За себя. Услышать такое о Рониусе — было всё равно что плюнуть в него.
— Благодарю за науку. И всего хорошего, сударь, — добавил я, кивнув с преувеличенной вежливостью.
И, не дожидаясь ответа, шагнул в портал. Сбежал с этой поляны, как заключённый — с каторги.
***
Анита с трудом вынырнула из сна. Последние годы она жила ради снов — ради Него. Он приходил к ней именно там: в зыбких тенях грёз, в мягких прикосновениях воображения, в пространстве между вдохом и выдохом, где чувства оголены, а ложь рассыпается, не успев прозвучать.
С первой встречи. Он засел в её мыслях. Его взгляд, его желание — они пронзили её, как стрела, и если бы не остатки стыда. Если бы не то, что тогда она официально состояла с Вельдом в паре, она не раздумывая подняв подол встала бы перед Ним в интересную позу, отдаваясь — вся, без остатка.
Но она убежала. Стыд прижал её к земле, как ветер — тонкий лист.
А на следующий день всё изменилось.
Мастер узнал, что Вельд отправил Её Михаила в подземелье без куба. Такое не прощалось. И не было суда, не было шанса — был выбор. Как покинуть Пирамиду: по собственной воле, пройдя через Питомник или попросив лёгкой смерти. Вельд выбрал смерть. Как и все до него.
Анита не плакала. Не скорбела.
Единственная мысль, что Ему, возможно, пришлось страдать из-за чьей-то халатности, вызывала в ней только ярость. Вельд был наказан справедливо. И неважно, кем он был для неё раньше.