Прошло четыре года. Скитания, потери, унижения. Я бы давно сдался, если бы не Дмитрий Васильевич — наставник, воин, человек долга. Он не дал мне утонуть в жалости к себе, не дал скатиться в пучину отчаяния. Он говорил: «Ты — потомок Великих. Отвергнуть испытания — значит отвергнуть их выбор». Он стал моей совестью, когда собственной уже не хватало.
И вот мы в пути. Уже неделю мы пробираемся к Лабиринту Судеб — месту инициации одарённых. Там я должен получить свой Дар. Сны вернулись. Как будто отец чувствует мою тревогу. Или зовёт. Или предупреждает.
— Михаил, пора вставать, — раздался голос Дмитрия Васильевича. За дверью постучали — и наставник вошёл, как будто точно знал момент моего пробуждения. Его шаги были лёгкими, но военную выправку скрыть было невозможно.
Окинув взглядом комнату, он спросил:
— Опять отец снился?
— Откуда ты знаешь?.. — Я каждый раз удивлялся его аналитическим способностям.
— Поживи с моё, — усмехнулся он. — Научишься замечать главное. А потом — делать выводы.
Пока я умывался, он, как обычно, не удержался от наставлений: про терпение, возраст, мудрость. Его утренние поучения стали привычным ритуалом. Я слушал с полуулыбкой. Иногда хотелось поддеть его, но язык не поворачивался.
Собрав вещи, я взял сумку из его рук и последовал за ним в столовую. Там нас уже ждала недовольная кухарка — женщина с измученным лицом и взглядом, в котором застыли десятки бессонных ночей. Вчера она же вручила нам ключи — здесь она, по всей видимости, заменяла весь персонал. Её бессловесность говорила громче слов.
Получив тарелки с яичницей, сосисками и хлебом, мы сели за стол у выхода. Молчали — будто по негласному уговору не разрушать тишину утра. Было что-то священное в этом молчании. Некий ритуал.
После горячего я сбе́гал за чаем и ватрушками. Чай оказался настолько отвратительным, что его вкус напоминал воду из-под крана после неудачного ремонта труб — горький, тусклый и каким-то образом вязкий, словно через него пропустили пыль и наждачную крошку. Но мы пили его как воины перед боем — не за вкус, а за возможность это делать. Каждый глоток как напоминание о реальности.
Так прошёл мой день рождения. Восемнадцать. Без свечей, без подарков. Только еда, старый наставник и мысль: а будет ли девятнадцать?
— Ну что, посидели на дорожку — и хватит, — сказал Васильич, поднимаясь из-за стола. Его голос прозвучал легко, почти весело, как будто он не вёл меня на испытание, которое могло стать последним.
Мы вышли на улицу, где на парковке нас ждала наша «лошадка» — старая машина, пережившая, кажется, больше войн, чем весь мой род, за всю историю своего существования. Скрип её дверей напоминал крик умирающего животного, а двигатель работал по принципу «божьего умысла» — то есть, когда как повезёт.
Закинув сумки в багажник, я уселся на пассажирское сиденье, и мы двинулись в путь. Почти двести километров — и за ними неизвестность.
Мы ехали молча. Часы тянулись, как затянутое облаками небо над головой. Лишь спустя три часа тишину нарушил голос Васильича:
— Не хочу говорить напоследок много. Просто помни: не рискуй зря. Сила — не единственное, что важно. Главное — вернись живым. Понял?
Я посмотрел на него и медленно выдохнул:
— Дмитрий Васильевич... ты ошибаешься. В нашем мире сила — это всё. Либо я выйду из Лабиринта сильнейшим, либо не выйду вовсе.
Он не стал спорить. Просто кивнул, и я понял — он понимает. Но с возрастом в нём поселилось что-то новое — не страх, нет, — жалость. И где-то глубоко в глазах читалась молитва: «Пусть этот мальчишка уцелеет».
Когда мы прибыли, я первым вышел из машины. Туман окутывал опушку леса, и воздух звенел тревогой. Я достал сумку из багажника, подошёл к водительскому окну и наклонился к Васильичу:
— Бывай, старик... Не поминай лихом.
— Я тебе покажу «не поминай лихом»!.. Выпорю, когда вернёшься. С Богом, сынок, — последнюю фразу он произнёс уже шёпотом. Но я её услышал. Не оборачиваясь, поднял руку и помахал ему — в знак прощания. Или прощения.
Я углубился в лес. Тропа, будто забытая временем, вилась между деревьями, и каждый шаг отдавался в груди гулким эхом тревоги. Здесь, вдали от людских глаз, я позволил себе остановиться и экипироваться — с дороги меня уже никто не заметит.
Сумка была набита под завязку: солдатское снаряжение, проверенное временем. Ничего магического — простые, но надёжные вещи. До инициации любые артефакты бессмысленны: без собственного Дара они бесполезны, как пустая оболочка. Зато после... если выживу, если получу силу — смогу подобрать экипировку, достойную себя. Конечно, если хватит средств.