Между битвами Рониус преподавал. Его уроки были тяжелей сражений. Он обучал меня принципам действия Пирамиды, основам её управления, структурам силовых связей и взаимодействию граней. Учил быть архонтом. Магии. Энергии. Смыслам. Вере. Он не тратил времени на лишние слова. Гуманизм? Забавно. Я сомневаюсь, что он вообще знаком с этим понятием. Несмотря на то что Пирамида транслирует каждому смысл на его родном языке — не уверен, что он понял бы меня, попроси я его о сочувствии.
Когда я уклонился от пылающего копья стихий, брошенного в меня самим архонтом, он скривил губы:
— Тц... Видно, не все мозги ещё протрахал. Хватит думать об эльфийках. Делай шаг.
Мы стояли на краю огромной ямы, словно пасть древнего чудовища, уходящей в темень без дна, во чреве которой извивались бальд-черви. Чудовищные создания, источники редчайшего материала — бальда. Он встречается и в других тварях Скверны, но только черви производят его в промышленных объёмах. Они жрут, перерабатывают, порождают — бесконечно.
Моё испытание было... просто и страшно. Я должен спуститься в яму и прожить там три года. При этом убивать червей запрещено.
Условия проживания — на выбор.
Первый: при помощи магии держать барьер, не позволяя червям коснуться меня. Три года. Без сбоев. Без сна. Без слабостей.
Второй: не использовать барьер вообще. Три года — позволять им жрать меня заживо, регенерируя тело, снова и снова.
Конечно, я выбрал барьер. К боли я привык, но три года боли — это пытка, для описания которой не существует слов. Даже Пирамида могла не спасти после такого повреждения рассудка. Да и нервы не выдержат раньше и я начну убивать их, несмотря на запреты.
Сон? Да, будет проблемой. Но последние десять лет Рониус заставлял меня учиться обходиться без сна вообще. Месяцами держал меня в состоянии предельного напряжения.
Пища? Я больше не нуждался в ней. Я ел энергию. Вдыхал её, как воздух. Пил её, как воду. Она текла по энергоканалам, перетекая в вены, пронизывала кости, подпитывала каждую клетку. Я существовал на ней — и ради неё.
Когда Рониус узнал, что я всё ещё пытаюсь питаться по-человечески — как прежде, как «все» — он лишь усмехнулся, едва заметно.
— Ты больше не человек, — бросил он. — Перестань цепляться за старое. Учись быть Архонтом.
После этих слов он открыл портал в мёртвую пустыню, где я едва не погиб — настоящей смертью. Там мне пришлось научиться поглощать чистую энергию прямо из окружающей среды, перерабатывать её телом, тканями, костями. Это был ад. Но я выжил. И стал другим.
Теперь — осталось только шагнуть.
Я посмотрел на бездну под собой. Она разверзлась, как гигантская пасть чудовища, наполненная кишащей, гниющей, шевелящейся плотью. Тьма внутри будто дышала, источая зловоние и жажду — колышущаяся плоть звала меня, как зовут к жертвоприношению. Скверна, живая и голодная.
— Бывай, старик, не поминай лихом... — сказал я, и на губах появилась тень улыбки.
И шагнул во тьму.
– Время пришло, Михаил Юрьевич. Здесь кончается человек. Здесь рождается или умирает Архонт. – донеслось мне вдогонку.
***
Когда-то он был силён. Воевода – одарённый четвёртого ранга с Даром Тела. Живая сталь в бою — быстрая, словно молния, и вселяющая страх, как хищник на охоте; живая воля в дружине кагана — не сгибаемая, как закалённый клинок, внезапно обнажающийся в миг решения. Его имя вызывало благоговейный трепет у союзников и дрожь — у врагов. Он владел оружием так, как другие владеют пальцами. Он чертил в воздухе дуги смерти, не теряя дыхания. Он всегда, за исключением одного раза, стоял на остриё передовой, где не выживали даже сильнейшие из одарённых. Легенда.
Теперь — он не мог поднять пульт от телевизора без стона. Старость и плата. Прокля́тая, неумолимая, унижающая. Пальцы, когда-то сжимавшие рукояти клинков, теперь дрожали над ложкой. Суставы ныли даже во сне, память тускнела, как выцветшее знамя его эпохи.
Дом престарелых для ветеранов. Да, не под мостом. Спасибо ученику — смог устроить. Суматов Дмитрий Васильевич понимал это. Он не был неблагодарен. Но он ненавидел себя в зеркале. Ненавидел слабость, беспомощность, забвение. Его грела только одна мысль — надежда. И сегодня, в этот день, она либо оживёт, либо умрёт вместе с ним.
Каждое утро этого дня, он боялся вставать. Не от боли. От страха — что снова не придёт. Но привычка как броня, защищала его разум. Он преодолевал дрожь, боль и бессилие и выходил. На маршрут. На свой путь.
Каждый месяц он отправлялся туда. Место встречи, которое давно стало местом ожидания. Пустого. Бессмысленного — как сказали бы другие. Но для него это стало ритуалом. Один из немногих смыслов, оставшихся в жизни.