Когда я, наконец, вырвался из чащи, выскочил на поляну — сердце ухнуло. Первое, что бросилось в глаза — старый деревянный стул, стоя́щий на самом краю света, будто забытый кем-то из другой жизни. Он скрипел от времени, казалось — от боли, как будто устал ждать. А на нём — незнакомая фигура. Голова склонилась набок, покоившись на коре дерева, а из приоткрытого рта доносился тяжёлый, храпящий вдох, почти комичный, почти детский. Он спал. Спал, как умел только он — всем телом, всем доверием к миру, которого, казалось бы, уже и не должно было оставаться в нём.
Я узнал его сразу. Не мог не узнать. Васильич. Последняя нить из прошлого. Старик, дух которого пережил бы и царства, и катастрофы, и саму Тартарию. Семь веков, отлитых в верности — его род служил Юрьевичам так, как древние бессмертные хранили Пирамиду самого Юрия. Порода. Честь. Несгибаемость. Всё, что исчезло в эпоху предательства, в нём — не просто жило, но пылало. Чистым, неразбавленным пламенем.
— Так, значит, вот как нынче Суматовы встречают своих сюзеренов? — спросил я, и голос мой разнёсся по поляне, будто прикосновение к застывшему во времени зеркалу. Старик вздрогнул, зашевелился, затрепетал. Его веки дрогнули, он заморгал, словно глаза забыли, как смотреть. Он вглядывался, щурился, слезился, но не терял ни достоинства, ни того особого внутреннего равновесия, что приходит с годами и болью.
Когда взгляд его, наконец, зацепился за моё лицо, всё в нём замерло. Дрожь прошла по телу, будто земля содрогнулась. Он поднялся — неуклюже, с трудом, словно вспоминая, как работают суставы, но в этом движении было нечто великое. Он подошёл и заключил меня в объятия — тяжёлые, дрожащие, как будто дрожал не он, а вся реальность вокруг него.
— Миша... живой... — выдохнул он. Как молитву, как последнее слово умирающего. А потом хлынуло. Голос его захлебнулся, захрипел. Он разрыдался, уткнувшись мне в плечо, — рыдания были глубокими, искренними, сырыми, как слёзы земли. — Ждал... всё ждал тебя, сынок. Спасибо тебе, Господи... Сохранил, уберёг нашего наследника...
Я обнял его крепко. Не говоря ни слова. Слёзы кололи глаза, но я не прятал их. Наши слёзы — были слезами всех лет, всех бессловесных ночей, всех ожиданий, когда время становилось врагом. Он хранил память, пока я сражался в тенях других миров. И он заслуживал быть услышанным.
Прошло минут двадцать, прежде чем он смог немного успокоиться. Он отстранился, вытер лицо, но глаза его всё ещё блестели — не от слабости, а от переполняющей любви.
— Дай-ка тебя разгляжу, родной... — сказал он и достал очки, которые сразу съехали на нос, придав ему слегка нелепый, но трогательный вид. — Вроде тот же, а вроде... совсем другой. Взгляд у тебя теперь неземной. Стать — как у предков в ратной поре. Уверенность... — он мотнул головой. — Чёрт бы тебя побрал, сынок. Хорош. Прям как глыба вырезанная.
— Васильич, ну ты и загнул... — улыбнулся я, чувствуя, как его слова отпечатываются внутри. Потому что да — я уже не был прежним.
— Орёл степной, казак лихой... — хмыкнул он. — Девки за тебя глотки друг другу перегрызут, зуб даю. Я таких дел насмотрелся...
Он пошёл вокруг меня по кругу, оглядывая внимательно, вдумчиво, с тем знанием, какое бывает только у людей, способных любить без остатка. Он смотрел, словно проверял, не иллюзия ли я. А мне стало неудобно. Но я молчал. Он имел право. У него не было детей. А я для него был всем.
— Ну, сам-то ты в молодости небось тоже жару давал? — спросил я, улыбаясь искоса.
— Было, было... Только-то всё заросло, песок в часах утекает, и мох давно закрыл все следы. — Он усмехнулся, а потом замолк. И просто смотрел. Как смотрит солдат на знамя, спасённое из вражеских рук — с гордостью и облегчением.
— Суматов Дмитрий Васильевич, — сказал я твёрдо, — я вновь призываю тебя на службу. Отныне ты — атаман моей дружины. Как твой отец был у моего отца, как стоял за него до последнего вздоха — так и ты встань подле меня. Будь щитом державы, будь живым знаменем её воли и веры.
Эти слова прошли сквозь воздух, как звон меча. Старик вытянулся, расправил плечи, и в его глазах вспыхнуло пламя. Всё его существо — от ног до макушки — отозвалось. Он уже не был стариком. Он стоял, как в молодости, с достоинством, с тяжёлой, плотной внутренней силой. Он был Символом. Моим атаманом.
Я положил руку ему на голову. Поток энергии хлынул в его тело. Я чувствовал, как сила перетекает, вливается, очищает, оживляет. Запаса было мало. Не думая, выхватил два зелья из куба, материализовав их в ладони, поочерёдно выпил — не останавливая вливание маны, ни на секунду. Мир вокруг затих. Только мы. Только магия архонтов.