— Все они там, в агентствах этих... мироеды! — пробурчал Васильич, словно заранее испытывая на себе несправедливость. В голосе — усталость ветерана, который знает: за каждую бумажку будут драть три шкуры.
Он с жаром ратовал за то, чтобы искать жильё самим. Но проблема в том, что мы не имели вообще ничего для поиска — ни телефонного справочника, ни доступа к сети, ни даже знакомого, кто мог бы подкинуть наводку на свободное жильё. Оставалось лишь старое доброе — идти и договариваться. Надеюсь, с профессионалом своего дела.
Такси подкатило без опозданий. Мы узнали его по бортовому номеру и направились к нему с видом людей, знающих, куда идут. Я поднял пакеты. Васильич повторил мой жест. Он не отставал, но по пути то напрягал икроножные мышцы, то пробовал бицепс, то грудь выпячивал вперёд, будто собирался выступать на смотре. Видимо, ещё не до конца привык к телу — как рыцарь к новым доспехам.
Водитель сразу понял, что мы его заказ. Машина плавно отъехала от обочины и распахнула багажник заранее, вежливо. Я только начал укладывать пакеты, как на моё плечо опустилась чужая, тяжёлая, с нажимом, рука.
Я не удивился. Рунный контур «обнаружение» уже вовсю щебетал тревогу. Приближались двое. Один — самоуверенный, походка нараспашку. Второй — крался, почти не издавая звуков. Типичный клин. Стратегия уличной дуэли. Только против меня, этого явно будет мало.
Я не сопротивлялся. Позволил себя повернуть, выпрямить, и, сохраняя лёгкий прищур, посмотрел на того, кто так хотел завести беседу. Загорелая кожа, короткая стрижка, уверенный взгляд и отсутствие мизинца на правой руке. Уж если и брать себе кличку «Палец», то так, с символизмом.
— Говори, — бросил я с нарочитой ленцой, не вычищая иронии из интонации.
— Слышь, фраер, — начал он, растягивая слова, — бабай шепчет, мол, твой амбал тут нашему артисту нос разукрасил. Не по понятиям это. Порядок нарушен. Надо бы перекурить... ну ты понял — компенсация и всё такое.
Весь в чёрном — от ботинок до кепи. Прямо как статуя мести. Но говоруном был средним. Не убеждал.
— Не курю, — ответил я сухо, глядя ему в глаза. В них мелькнуло раздражение, но он продолжил:
— Агальцы гнуть не надо, — произнёс он, слегка качнув плечами. — Абиссинский налог подкинь — и всё будет алмазно.
Я ощущал, как мой словарный запас сдаёт позиции. С каждым его словом становилось яснее: общение с такими — это не язык, это акробатика. Хотелось сунуть его в Пирамиду, может, она справилась бы с переводом лучше меня. Но, увы, Пирамиды под рукой не было. Пока не было.
Я молчал.
Ему это не нравилось, кивнул второму.
Второй — чуть ниже ростом, в такой же цеховой одежде, только труба пониже, дым пожиже. Сразу начал изображать нечто среднее между шаманом и хулиганом:
— Ты чё, баклан? В натуре рамсы попутал? Тут академик глаголит, а ты в ответ балаганишь! Давно перо брюхом не ловил?
Он сплюнул себе под ноги — точно, чётко, между кроссовок. И, вновь, начал вращать пальцами у моего лица. Шаман-лектор.
Я стоял спокойно. Но внутри, в глубине Источника, начало распускаться нечто холодное. Как стальной цветок.
Он бы, может, и продолжал бы свой танец, но допустил ошибку. Потянулся — хотел схватить меня за горло или шиворот футболки, притянуть поближе.
Но я уже нырнул под его руку, и в следующий миг ударил — снизу, коротко, правой. Без церемоний. Как закрываешь скучную книгу.
Хруст — глухой. Его тело застыло и тут же рухнуло, как обмякшая кукла. Он даже не издал звука. Просто упал.
Я наклонился и влил в него немного энергии Жизни — формально, машинально. Мёртвым он мне не нужен. И дело не в жалости — просто лишние трупы, — путь к Скверне.
— Ты чё, гнида! — взревел Палец. Он уже лез за ножом.
Я сработал раньше, чем он достал. Удар ногой — хлёсткий, точный, в висок. Его тело выгнулось, как струна, затем, статуей, упало и стало трястись в лёгкой судороге, как выброшенная на берег рыба.
Я подошёл к нему. Снова вливание энергии — по минимуму, чтобы не отошёл туда, где уже не до базара. Тоже не из жалости. Скорее для себя, нежели ради него.
Развернувшись, я вернулся к такси и уселся на заднее сиденье, выдохнул — спокойно, без напряжения. Всё было на своих местах.
Васильич обернулся с довольным, одобрительным взглядом.
Я улыбнулся ему в ответ, было в этом взгляде, что-то, напоминающее детство. А за окном уже начинал загораться вечер. Город вдыхал ночь, а мы — ехали вперёд.