Глава 6 Дом, милый дом
— Чего так долго возился? — буркнул Васильич, не оборачиваясь, как только машина тронулась с места.
Он, конечно, не отказался бы сам размять костяшки — руки чесались, это чувствовалось. Но здравый смысл взял верх: кто-то должен был остаться с вещами и следить, чтобы их не увезли в неизвестном направлении на честном слове и дикой скорости. А значит — вся отдувка за гоп-компанию досталась мне. И, надо признать, я не возражал.
— Да показалось, будто язык родной забыл. Пока дошло, что у них там диалект не от мира сего — вот и задержался, — отозвался я пристёгиваясь.
Таксист фыркнул, коротко и нервно, но вроде оттаял. Хотя голос у него дрогнул, когда он, оглянувшись, пробормотал:
— Это ж... это Палец был. Со своей шестёркой...
Говорил он не просто тихо — говорил как человек, который только что увидел, как рушится привычная картина мира. Судя по реакции, впервые в жизни стал свидетелем, как «смотрящего» сваливают за пару секунд, без предупреждения, без базара, как они это любят.
— Он же смотрящий за менялами... А вы... вы зря так. Это же люди Пингвы. А Пингва — не просто вор, он в законе! У него и бригады, и связи... говорят, даже с кланом Браун у него близкий контакт! Крыша плотнее некуда… Эти... уркаганы, они везде! За последние пару десятилетий, как черви после дождя, повылазили со всех щелей!
В его голосе звучало всё: тревога, испуг, какая-то неуверенная надежда, что, может быть, мы знаем, что делаем. Но больше всего — отчаянная попытка проговориться. Сбросить стресс, как излишек пара в забытом на огне самоваре.
— Брауны? Что за клан такой? — спросил я, подаваясь вперёд. Любая информация была золотом.
— А, ну так вы не местные... — оживился он, сразу уловив, что может блеснуть знанием. — Лет двадцать назад, может, чуть больше, этот род — Брауны — запросил покровительство у самого царя. Сначала по-тихому, мол, у них тут какие-то родственники. А через год — бац! — они уже тут всё под себя подмяли. Аристо местные слились в туман, клан им выдали официально, как по заказу. И с тех пор у них всё в собственности: и здания свои, и охрана, и маги с технарями. Всё схвачено, всё под контролем. Не подкопаешься.
Он говорил с жаром, с той особой яростью, что рождается у людей, которые не могут повлиять ни на что, но всё ещё надеются на чудо. Я слушал внимательно. Слишком гладко у них всё вышло. Слишком легко вписались. А ещё — присутствие их людей у портала в Лабиринт Судеб. Совпадений столько не бывает.
— Да не может быть! А как же князья Казарские? — спровоцировал я водителя. — Они на всё это спокойно смотрят?
— Вот и непонятно! — всплеснул руками водитель, не отрывая глаз от дороги. — Казарские-то при прошлом кагане были как орлы, порядок держали! А теперь что? Все молчат. И бояре, и поместные, и горожане — варятся внутри, кипят, а вслух слова сказать боятся. Пришлые уже правила свои пишут, как будто им с пелёнок тут всё принадлежит!
Он закатил глаза, вдохнул шумно, как перед молитвой:
— Эх, при государе Владимире, да в город бы давно уже с десяток бригад ввели! Всех бы этих Браунов в Тобольск — и суд над ними, верховный, каганский! Быстрый, справедливый... чтоб с пёсьими головами в пол, на коленях вымаливали пощаду!
Голос его дрожал, но не от страха — от ностальгии. Он видел перед собой не дорогу, а трибунал, пылающий справедливостью, где каждый удар молота — восстановление исторического равновесия.
— Вы, молодёжь, не помните его правления, — добавил он, почти с обидой. — А ведь был каган! Настоящий! Все перед ним шапки снимали, и цари, и ханы! И если б не он, Скверна бы всех сожрала, подчистую! А кто нынче вспоминает? Кто чтит?
Он трижды сплюнул за левое плечо, когда упомянул Скверну. Причём сделал это, не сбавляя скорости и не сводя глаз с дороги. Искусство, достойное балагана. Васильич хмыкнул. Не сказал ни слова. Он ведь был современником того самого кагана. Но молчал. Как старый волк, что знает: разговоры не мясо, сытыми не станешь.
Я тоже молчал, говрить перехотелось. Глаза — в окно. Город шёл мимо. Белосток — каменные дома, не выше четырёх этажей, будто город боялся высоко поднимать голову. Старинный, но не музейный. Живой. С трещинами, подлатанными карнизами, чугунными балконами. Но уже дальше, ближе к горизонту — громады из стекла и металла. Коммерческий район. Современные «вежи» — многоэтажные колбы с окнами, сверкающими, как чешуя хозяев жизни.
Здесь варились сделки. Здесь шли потоки информации. Здесь текли деньги. Их запах чувствовался даже сквозь стекло. Ведь Белосток был пограничным городом с развитой транспортной инфраструктурой и биржей, и манил к себе авантюристов всех мастей, словно огонь мотыльков.