Пока я погружался в этот полумедитативный ритм, на кухне послышались звуки: журчание воды, лязг посуды, шелест пакетов. Васильич обживал территорию. Его движения были неспешны, практичны, будто он не спешил победить время, а договаривался с ним.
Он методично вымыл овощи и фрукты в отдельной раковине, предназначенной именно для этого — мелочь, но сколько в ней удобства. Разложил продукты по категориям: скоропортящиеся — в холодильник, крупы — в выдвижной ящик, всё остальное — на полки, в идеальном порядке. Он был тем типом людей, что на поле боя разрубают врага пополам, а в быту сортируют специи по алфавиту. Потому что порядок — это дисциплина. А дисциплина — способ выжить и не сойти с ума от крови.
Наконец, он сел, напротив, в кресло, массивное, глубокое. Не заговорил сразу. Просто сидел и смотрел. Его взгляд — внимательный, тёплый, но в то же время пронизывающий. Он ждал. Не торопил. И когда я, завершив внутреннюю настройку, открыл глаза, он сказал просто, без напора:
— Покажи-ка свои граны.
Без слов я высыпал горсть кристаллов на стеклянный кофейный столик. Они упали с характерным перезвоном. Каждая грань пульсировала мягким светом — живым, ровным, без примесей. Как дыхание младенца. Васильич взял один — повертел, понюхал, приложил к виску, будто пытался услышать его пульс, взглянул в просвет, чуть ли не положив кристалл на свой зрачок. Потом взял второй, третий.
— Значит, не показалось... — сказал он, откидываясь на спинку кресла. Голос стал ниже. — Абсолютно чистые. Ни малейшего следа эманаций Скверны. Я таких не встречал нигде, кроме нашей дружины. Не просто редкие — исключительные. Их цена... в два, а то и в три раза выше обычной. Это не просто валюта или ресурс — это готовый артефакт.
Я не удивился. Я и так знал это с самого начала. С того самого муравейника. И теперь это было подтверждено — авторитетно и вслух.
— Тогда... — я неспешно высыпал из куба ещё двести пятьдесят гран, дополнив их остатками наличности, — ...твоя задача — обменять их. Но непросто сбагрить. Только по настоящей цене. Найди тех, кто понимает разницу.
Васильич кивнул не записывая. Его память была такой же надёжной, как и его рука.
— Кроме того, займись документами. По возможности: нам с тобой нужны титулы. Не ниже баронских. Желательно — с историей. С гербом. С подтверждёнными легендами. Купленные или утерянные — неважно. Главное — легальные.
Он снова кивнул. Лицо серьёзное, как у головы перед новой кампанией.
— Далее — мне нужны строительные компании. Но не те, кто греется на госзаказах. А те, кто балансирует на грани. У кого в глазах — надежда, а в бухгалтерии — красные цифры. Таких легче выкупить. Легче вдохнуть в них цель.
Он не перебивал. Только слушал. Только принимал.
— И, наконец, — я поднял взгляд, — нужно снаряжение. Надёжное. Не мне тебя учить. Оружие, броня, артефакты. Всё, что может понадобиться для походов в разлом. В средствах не ограничивайся.
Добавил ещё полтысячи кристаллов, к уже лежащим на столе.
— Задача принята, Михаил Юрьевич, — ответил он, и в голосе его зазвучала та старая торжественность, что бывает у военных при объявлении об успешно завершённой операции. — А ты сам? Что собираешься делать?
Я усмехнулся. Мышцы слегка заныли от одного только мысленного упоминания. Я давно ждал этого момента. Три года без сна. Без по-настоящему глубокого отдыха.
— Сном, — ответил я. — Буду спать. Десять дней. Без перерывов, без мыслей, без тревог. Разве что, если кто-то вломится, чтобы прикончить меня или тебя — тогда, разрешаю разбудить. Водой. Ведром. Ледяной. Не раньше.
Васильич кивнул, хмыкнул, и уголки его губ дрогнули в насмешливом согласии. Ни слова против. Он понимал.
Я встал. Пошатываясь, как после боя, направился в спальню. Я даже не снял одежды — не было нужды. Кровать встретила меня, как земля принимает плод. Подушка — мягкая, прохладная, с ароматом чистого текстиля — подставила плечо.
Сознание сорвалось. Я падал. И в этом падении не было страха. Только долгожданная темнота. Настоящая. Молчащая. Живая.
Сон пришёл не как слабость. А как возвращение. Как обещание, что завтра будет. И что я его встречу — отдохнувшим.
***
Удивление, восторг, неуверенность, ошеломление, почти пьянящая эйфория — всё это обрушилось на Дмитрия не плавно, а лавиной, с грохотом и пылью, всего за какие-то полчаса с того самого момента, как Михаил разбудил его под деревом. Полчаса, которых хватило, чтобы перевернуть внутренний ландшафт его души. Ещё недавно он был стариком — с больными суставами, потухшим взглядом, вросшим в кресло, как мох в камень. А теперь... теперь тело гудело от силы, как натянутая тетива.