Он уже начал исчезать — тихо, беззвучно, холодно, как снег, тающий на стекле — когда внезапно вновь обрёл чёткие очертания. Его силуэт будто зазвенел, заострился — точно клинок перед ударом.
— Ах да, — голос стал леденящим. — Ещё хоть раз услышу, как ты называешь меня стариком... — ты вернёшься в питомник. Без права выхода.
Эльфа затрясло. Он рухнул ниц — не из игры, не из притворства, а по-настоящему. Лицо в пол, тело в судорогах.
— Господин!.. Простите, мой повелитель! Не повторится! Умоляю... не гневайтесь на глупого, ничтожного раба своего...
Но архонт исчез. Осталась только тишина — тяжёлая, вязкая, сдавливающая виски, как обруч.
А Вельд... он не смел пошевелиться. Всё ещё дрожал, вжавшись лбом в пол, будто сам воздух вокруг был капканом. Он не знал — ушёл ли Рониус по-настоящему. Не чувствовал. Не верил. Только память о Питомнике — как о боли, которую не забыть, — жгла внутри иглами, оставляя ожоги даже без прикосновений.
Кто бы увидел эльфа в тот момент — не поверил бы, что это тот самый, что недавно стоял перед Михаилом. Это был другой Вельд. Разобранный. Обнажённый. Превращённый в пыль чужой воли.
Он ещё долго оставался в этом положении. Слишком долго. Пока страх не отступил — не исчез, нет, просто отполз ниже, под сердце. Чтобы ждать. Следующего шёпота архонта.
***
Путь вёл вниз. Не просто по склону — вглубь, в самое нутро этой уродливой раны, прорезанной в теле одного из миров. Я брёл, опираясь на копьё, с саблей наготове. Штурмовая винтовка висела за спиной, обвисшая, как уставшее тело боевого товарища. Почти весь боекомплект был исчерпан: три магазина с бронебойными, два с трассирующими — всё, что осталось, после вскрытия последнего цинка. Всё остальное придётся решать холодной сталью и остатками силы.
Перед тем как спуститься глубже, я остановился на уступе и проверил снаряжение. Винтовку снял с плеча, быстро прочистил затворную группу, убедился, что патроны не отсырели. Пластиковые гильзы были влажными, но ещё пригодными к употреблению по назначению. Один магазин — в шахту, остальные обратно на разгрузку.
Свет от фонаря тускнел с каждым шагом. Аккумулятор садился. Я прицепил к нагруднику химсвет — он загорелся жёлтым, мерцая, как звезда в тумане.
Вонь становилась всё плотнее. Влажный воздух лип к коже, как гниющая пелена, а стены будто стягивались ближе, словно сама пещера дышала, сужая глотку вокруг меня.
Где-то позади что-то хрустнуло. Или показалось? Я не обернулся. Пути назад уже не было. Только вперёд.
Я заметил их раньше, чем они меня. Трое — медленно ползли по потолку. Я вжал спину в стену, замер. Их лапы скребли по камню, как лезвия по стеклу. Они не спешили. Эти знали, что время — на их стороне.
— Ну давайте, — прошептал я, — покажите, чего стоите.
Я бросил камень в сторону — звук отскочил эхом. Твари дёрнулись. Одна соскользнула вниз — и в этот миг я сорвал винтовку с плеча, дал короткую очередь. Первая пуля пробила ей глаз, вторая раздробила жвала. Она рухнула, завыла, или мне показалось. Я пустил очередь прямо в пасть второй — хруст, визг, падение.
Оставшаяся зацокала жвалами — и бросилась на меня. Я нырнул вперёд, встретил её прикладом в морду, винтовка отскочила и повисла на ремнях. Родовой клинок был уже в левой руке. Ударил им по шее, сбивая с курса. Прокрутился, как учил отец. Всё тело ныло, но я двигался, пока мог. Пока был жив.
Через минуту всё стихло. Снова. И снова — кровь. Моя и чужая. Стены в пятнах, сапоги — в слизи.
Я дышал тяжело, в груди клокотало. В горле — вкус железа. Но я шёл дальше.
***
Проход уходил глубже — не каменной лестницей, как я того желал бы, а по обрывистым уступам, выточенным временем и местными обитателями. Приходилось опираться на стены, ловить равновесие копьём, иногда почти ползти, чтобы не сорваться. Слизь, покрывающая всё дно тоннелей никуда не делась.
Я знал, что приближаюсь к ней. К королеве.
Мои пальцы сжимали рукоять автомата до боли. Страх больше не прятался в животе. Он жил в костях. Он ходил рядом. Он смотрел теми же глазами, что и я.
Но я всё равно спустился.
Когда я опустил ногу на последнее углубление в породе, тьма сменилась жаром. Воздух стал вязким, будто я вошёл в горящее нутро живого организма. Стены подсвечивались красным, словно вены под кожей каменного титана. Пол под ногами — влажный, но не от воды. Это была всё та же слизь. Чужая. Старая. Живая.