Отголоски этой затяжной бойни бумерангом докатились до Казакских земель. Там, в горах Нарымского хребта, что в Южном Алтае, дружины клана Найман схлестнулись с частями клана Керей. Скалы трещали от взрывов, воздух гудел от разрядов магии, и над ущельями висел багровый туман, насыщенный не только пылью, но и кровью. В Независимой Тартарии тоже перестали обращать внимание на ограничения на вооружения дружин...
Таких горячих точек в Великотартарии с каждым годом становилось всё больше. Иван Олегович регулярно фиксировал появление эмиссаров и агентов влияния самого разного толка — они проникали во все уголки державы. Где-то они действовали под видом гуманитарных миссий, где-то — через религиозные общины, а где-то — откровенно подкупали аристократию, военных и чиновников, совсем как Брауны. Но, где бы они ни были замечены, там всегда, по прошествию времени, возникали конфликты.
В своих землях он боролся с ними как мог, пусть и не всегда в рамках закона. А вот, многие, другие князья, ханы, цари и ваны — напротив, нередко сами охотно шли навстречу новым идеям, пусть и чуждым державе.
Заглянуть дальше собственного интереса большинство из них не стремилось. Они либо не замечали, либо предпочитали не замечать, как пропаганда — и пришлая, и внутренняя — разобщает народы, расшатывает устои, разрушает то, что ещё недавно держало державу единой.
А может, он сам их недооценивает? Может, они всё прекрасно понимают — и сознательно поддерживают разрушителей устоев? Разбив большую чашу, можно прижать к себе свой осколок и объявить его целым миром. И каждому в этом мирке — самостоятельно быть верховным хозяином.
Неужели жажда власти и алчность настолько застили им глаза? Неужели они действительно не понимают, что Римский сенат и парламент Провинций только этого и ждут?
Открытого конфликта с Великотартарией они пока не решались начать — даже объединёнными усилиями. Кишка тонка у них на такое, одно лишь эхо, отголосок воли прошлого кагана всё ещё заставляет их дрожать от страха. Но если страну разорвёт на части, на десятки мелких княжеств и разрозненных орд, с каждой из них можно будет разобраться поодиночке.
Только сейчас он начал понимать, что бездействие Ивана Юрьевича — вовсе не его слабость, как кагана, а, напротив, проявление той ужасающей глубины понимания, которую мало кто мог бы вынести. Он не просто знал, он ощущал всем своим существом, насколько шатким стало равновесие в державе. Любой приказ, любой прямой шаг — пусть даже справедливый, даже необходимый — мог стать тем самым камешком, что спустит лавину.
Великая Держава держалась не на штыках и не на магии — она держалась на балансе интересов: между кланами и приказами, между боярами и магнатами, между дружинами и ордами, между Столицей и её окраинами. Один необдуманный удар по кому-то из них — и вспыхнет восстание. Один показательный суд — и начнёт трещать по швам старый пакт. Одна ошибка — и регионы, годами скрыто копившие обиды, вспыхнут, как сухой степной сор.
Поэтому каган и молчал. Поэтому не торопился, не вмешивался. Он ждал, отслеживал узоры, высчитывал шаги, как гроссмейстер, окружённый десятками фигур, каждая из которых может пойти вразнос. Он не был слабым. Он был слишком умным — может быть, даже чересчур — чтобы позволить себе стать сильным. И потому его молчание звучало громче приговоров. Его отстранённость обжигала пуще открытой вражды.
Но кто это поймёт? В эпоху, когда крик воспринимается за силу, а сдержанность — за трусость? Когда старые клятвы забыты, а титулы уже давно служат лишь поводом для зависти или презрения? Иван Олегович, как и немногие другие, начинал прозревать: державу ещё удерживает только страх перед тем, что будет после. Не любовь. Не уважение. А лишь страх.
И если этот страх однажды рассеется, если хрупкое равновесие качнётся — не останется уже ни столицы, ни провинций, ни самих Казарских. Ни имён, ни гербов, ни летописей.
Лишь пепел и пустота.
И в этот кипящий костёр мыслей боярина, добавляли масла те самые Брауны, со своей Скверной. Их деятельность не только обрушила Белосток, но и вызвала тяжёлые размышления у князя. Он понимал: надо что-то решать. Город был деморализован. Аристократы в спешке покидали его, разъезжаясь по своим загородным поместьям. Те, у кого не было усадеб, вдруг с пылающей срочностью захотели «навестить родственников» — и чем дальше те жили от Белостока, тем сильнее было желание.
Князь устало выдохнул, глядя в окно. Мелькнули шпили, крыши, тусклое утро освещало парк.
— Стоит ли делать ставку в Белостоке, на графа Россова?.. Не слишком ли он молод?.. — пробормотал он себе под нос, не замечая, что уже говорит вслух. — Надо составить о нём личное мнение. Увидеть, каков он на самом деле. А там и решу — что с ним делать. Пока... пока ограничусь поддержкой его инициатив. Этого будет достаточно.