Уклонившись от рубящего удара, я поймал второй клинок атамана на перекрестье бастарда, едва не выронив его от мощи удара. Звук был такой, будто столкнулись два молота. Отклонив клинок в сторону и не давая себе ни доли секунды передышки, я мгновенно телепортировался, оказавшись в десяти метрах, от воеводы. Не оборачиваясь, почувствовал, как пространство напряглось, я понял — он летит за мной. Не бежит. Летит. Разворачиваясь лицом к приближающемуся монстру, достал из куба протазан.
В воздухе, распластавшись, словно ястреб во время пикирования на выбранную жертву, Васильич выглядел как нечто первобытное, пугающее до судорог. Его ноги были прижаты к корпусу, как у зверя, а руки с мечами раскинуты, остриё к острию — два смертоносных клыка, устремлённые в мою грудь. Его глаза горели звериной яростью, дыхание рвалось наружу через оскал. Он и походил сейчас на монстра с двумя оскалившимися в предвкушении добычи, клыками. Человеческое в нём в этот миг исчезло. Остался только инстинкт. Инстинкт убийцы, отточенный годами схваток на грани жизни и смерти.
Мне оставалось только одно — перехватить протазан двумя руками и выставить его вперёд, усиливая упор ногой.
Удар был чудовищным.
В меня словно врезался не человек, а таран, собранный некромантом из костей и ярости. Наконечник копья вошёл в тело воеводы чуть выше локтя и вышел наискось, отсекая широкими лезвиями левую руку вместе с мечом в ней. Плоть и кость разлетелись в стороны, обдав меня кровавой струёй, но даже это не остановило его броска — он продолжил движение.
Правой он пробивает мой барьер, и клинок входит мне в плечо, как в глину. Поставленный мною барьер ни на секунду не задерживает движение холодной стали. Я чувствую, как металл проходит сквозь плечо, ключицу, лёгкое, пронзает спину, выходит где-то в районе почек. Кричать не стал, так как болевой порог выкручен на максимум. Но ощущения, как чужеродный предмет прошивает тебя насквозь, не из самых приятных.
Но я касаюсь его снова, ладонью, в то же место между лопаток. На этот раз не просто касаюсь — активирую наложенное ранее проклятие Отражения. Моментально правая рука воеводы, уже начавшая вытаскивать меч из моего тела, повисает мёртвой плетью. Он пытается пошевелить пальцами, но мышцы не слушаются. Боец, привыкший к абсолютному контролю над своим телом, теряет его. С его уголков губ начинает вытекать кровь.
Выхаркнув свою кровь, заканчиваю работу за атамана и вырываю его меч из собственного тела, моё плечо держится на честном слове, и плашмя бью атамана по макушке — без злобы, но так, чтобы почувствовал. Чтобы было понятно: этот раунд за мной.
— Один-ноль. — буркнул я, воткнув меч в землю. Правой рукой — той самой, что только что держала его оружие, — поднял его бесчувственную конечность как призовую ленту.
— Не дёргайся, старик. Я на тебя проклятье Отражения навесил. Сейчас с этой рукой закончу — сниму его. — сказал я, прижимая свой трофей к его культе, и начал процесс сращивания.
Он, кривясь, наблюдал, как плоть шевелится, соединяется, как жилы и кости срастаются обратно, покрытые светом от родного мне Дара. Юрьевичи со Светом давно перешли на «ты».
— Мне это кажется... или ты мне руку пришиваешь как-то... ну, наотъеб... не очень ровно? — выдохнул он, силясь контролировать дыхание. Баловать ветерана сильными обезболивающими я посчитал излишним.
— Тц. Когда, кажется — креститься надо. Бери пример с католиков. — пробормотал я, стараясь не отвлекаться. Всё же зря привлёк его внимание, может, и не заметил бы мои манипуляции.
— Они говорят, что когда крестишься — ещё больше, кажется. — прохрипел он и вдруг расхохотался, коротко, хрипло, почти злобно. Смех, от которого кровь в жилах звенит. Смех человека, который только что был на грани, но выжил... и готов пойти туда снова. Видимо, такой формат тренировочных поединков его полностью устраивал.
— Они много, что говорят, — сказал я, отводя взгляд. — Кстати... как там Иван?
Вопрос этот давно жёг мне грудь, даже в самые сложные периоды моего пребывания в статусе ученика Рониуса, да и по возвращению на Землю, я изучил всю информацию о нём, что была в свободном доступе, и только сейчас я смог задать его. Васильич, неожиданно поперхнувшись, кашлянул, задержал взгляд на моём лице и, наконец, ответил:
— Если ты про здоровье — всё хорошо. Жив, цел, невредим. Но...
Он замер, словно окаменел, лицо его потемнело.