— Править не дают. Отстранили от всех ветвей управления. Любовых вычистили подчистую именно в борьбе за влияние вокруг него. В основном все решения теперь проходят через Оболенских. Шуйские хоть и проиграли открытое столкновение, всё же смогли отстоять свои интересы в Америке.
Он развёл руками, как бы показывая, что добавить нечего.
Я молча кивнул. Ожидаемо. Слишком даже. Но всё же услышать это было неприятно.
Жив. Но бесправен. А значит — не более чем фигура на доске. И если бояре захотят поставить своего кагана, Иван не переживёт и суток. Его просто уберут. Без лишнего шума. Как устраняют ненужных пешек. Он им станет не нужен живым. Ни как символ, ни как человек.
Я отвёл взгляд, пряча боль за маской спокойствия.
— Надо будет помочь его дружине. Если, конечно, Золотая Орда не продалась боярам. Тобольск — его капкан. Драгоценная клетка. И если Иван не видит этого... значит, он уже мёртв. Только ещё об этом не знает.
На Тобольском престоле бывали правители с разным нравом — строгие и мягкие, мечтатели и прагматики, одиночки и командные игроки. Но ни один из них — ни один! — не позволял себе слабости перепоручения своей ответственности и воли другим. Престол Великотартарии не прощал нерешительности. Не прощал страха. Не прощал сомнений.
Сейчас в эти зыбкие дни, все царства, ванства и ханства затаились, замерли, как зверь перед прыжком. Ждут. Ждут, что решит Иван. Вступит ли он в полную силу, примет ли на себя бремя власти — или нет. Но вся трагедия, которая сейчас нависла над страной и с каждым днём становится всё ощутимее, заключается в том, что любое его движение — даже самое незначительное — может спровоцировать настоящий взрыв.
Стоит ему лишь сделать шаг, неважно, вперёд ли, назад или просто в сторону, как тут же разразится буря неуправляемых событий. Начнётся гражданская война, страшная и беспощадная, и альтернатив этому исходу уже практически не осталось. Ситуация достигла такой степени накала, что даже малейшее действие способно привести к катастрофе. И если я не предприму попыток вмешаться, то последствия могут оказаться самыми трагическими и необратимыми, с жертвами и разрушениями, о которых страшно даже думать.
Гражданская война сама по себе не пугает. Народ и не такое переживал. Но в этот раз всё куда опаснее. Этим воспользуются Семь Провинций, поднимет голову и Римская церковь — две силы, которые только и ждут трещины в стене державы, чтобы вбить туда клин. Масштаб уже не внутренний — это судьба страны. И народов, её населяющих.
Если сейчас дать слабину, держава рухнет. Разлетится на куски, как старинное зеркало, и каждый осколок, до которого сможет добраться враг, будет поглощён, те же, кто избежит этой участи, будут тянуть одеяло только на себя, пока не останется ни памяти, ни имени от Великой державы.
— Попробуй узнать по своим старым каналам, — обернулся я к Васильичу. — Что происходит во дворце. Какие настроения, кто с кем держится. Если понадобится, могу вернуть тебе прежний облик... и возраст.
Он поморщился, как будто укусил кислый лимон, но всё же кивнул. Его взгляд стал тяжёлым — он понимал, о чём я говорю. Понимал цену и риск. Но не отводил глаз, и это было главное.
Закончив с рукой, я всё же снял наложенное проклятье и тут же восстановил собственное тело. На исправление повреждений ушло всего два зелья маны — неплохой результат, особенно по сравнению с нашими первыми поединками. Тогда приходилось вливать в себя десяток флаконов, чтобы продолжать драться. Сейчас — всего два. Прогресс.
Убедившись, что все конечности на месте, раны не кровоточат, а сращенные места не расползаются, мы вернулись к тренировке — в таком же стиле, что и прежде, от которого любого неподготовленного зрителя могло бы вывернуть наизнанку. Кровь здесь лилась как вода, конечности летали, как листья осенью, и каждый квадратный метр импровизированного полигона был свидетельством бесчеловечного, но крайне эффективного искусства убивать себе подобных.
Узнав подробности моих прежних спаррингов, Васильич загорелся почти мальчишеским азартом. В его глазах вспыхнул огонь — не ярости, не амбиций, а той самой чистой любви к сражениям, которую испытывают настоящие воины. Любви к боли, риску и, как итог мучений, – праву биться на равных с сильнейшими. А мне? Мне всё равно. Собрать человека по частям — плёвое дело. Могу проделать это и с закрытыми глазами. Так что отрывались мы по полной.
Тренировка длилась пока часы не показали время: без пятнадцати шесть. Для атамана последние удары были уже больше актами воли, чем силы, но, как и прежде — мечи цеплялись за плоть, кости трещали, а барьеры срывались с воем и визгом. Общий счёт — шестнадцать — семнадцать в мою пользу. Но последние пять очков я вырвал уже в самом конце, когда Старик начал выдыхаться, сбиваться в ритме, чуть медленнее блокировать и слишком часто дышать. Мой же организм не знал усталости — он просто не был на это запрограммирован. Пока вокруг есть несвязанная, свободная энергия.