Май представила их Терену, который согласился провести их через густые заросли в лагерь мятежников. Юноша был не менее красив, чем девушка, с карими глазами того же оттенка темного меда. Влюбленные шли рядом, держась за руки, и Эйлия при виде их испытала неожиданный укол боли — то ли от страха за этих двух молодых людей, от знания опасностей грядущей войны, угрозы, что придет конец их счастью? Или это была просто зависть к этому счастью, пусть краткому, пусть оно скоро сменится горечью потери? Она подумала, ощутил ли такое сожаление Дамион, или его измененная природа уже глуха к таким чувствам? Опустив глаза, Эйлия старалась не глядеть ни на проводников, ни на юного архона, шагающего рядом с ней.
Наконец Терен остановился после странного оклика из зарослей. Он звучал похоже и непохоже на крик дикого животного, и Терен ответил тем же кличем.
— Стража, — объяснил он своим спутникам, глядя на них прекрасными глазами — Эйлии показалось сейчас, что они стали темными и настороженными, как у антилопы. — Они услышали наше приближение, и нашпиговали бы нас стрелами, если бы я не ответил. Смотрящий не станет рисковать. Боюсь, он может даже не допустить вас к себе.
С двух сторон послышался шорох, но сквозь листья и лианы никого видно не было. Терен и Май пошли дальше. Еще через пятьдесят шагов стали видны лоанейские развалины: похожий на улей холм, полый изнутри, служивший крепостью. Около его темной и низкой двери стояли два киноцефала в человеческой броне. Оба песиголовца держали занесенные алебарды и угрожающе скалили желтые клыки. Левый стражник зарычал, но правый вдруг, к удивлению Эйлии, заговорил по-элейски.
— Неизвестные пришли, — сказал он густым неразборчивым голосом. Сказал не им, но кому-то внутрь крепости.
Из темной сырости двери появился неопрятный человек в мятой одежде, прислонился к косяку и оглядел прибывших мрачным и недовольным взглядом. Увидев его лицо, Эйлия застыла.
— Я знаю этого человека? — воскликнула она, обращаясь к Дамиону. — Это Радмон Тарг, разбойник и убийца!
— Он высоко поставлен в глазах Смотрящего, — предостерег ее Терен. — Я бы не стал на вашем месте возражать против его присутствия — это может не допустить вас к его господину.
Эйлия вспомнила свои дни в Лоананмаре, запустение и жестокость, царящие на улицах города, — очень во многом стараниями Смотрящего и его бандитских помощников.
«Что же за союзников ищем мы здесь? — подумала она в отчаянии. — Не превратят ли они снова город в место страданий и скорби — на этот раз с нашей помощью?»
Радмон смотрел на Май, осклабившись, одним глазом насмешливо поглядывая на стоявшего рядом с ней юношу.
— Будь я проклят, если это не ведьмина дочка! Май, деточка, держалась бы ты подальше от этого мальчишки. Доведет он тебя до беды, таская по джунглям. Ты лучшего заслуживаешь, милая.
Его слова метили не в нее, а в юношу, который выпрямился, готовый ее защитить. Но на подначку не поддался.
— Эти люди пришли повидать Смотрящего, — сказал он спокойно. — И если он знает, в чем его благо, он их примет.
— Они могут помочь! — вмешалась Май. — Они чародеи, оба, и они привели с собой армию, не из этого мира.
— Я знаю, что Браннион Дюрон не верит в такие вещи, — поспешно вставила Эйлия. — Но мы просим хотя бы дать нам аудиенцию.
Из темноты появилась еще один человек: женщина постарше Май, с кожей чуть более смуглой, с длинными черными волосами, заплетенными в косу. Было очевидно, что она слушала, потому что, не тратя слов, отпустила стражей и пригласила незнакомцев следовать за собой. За входом открывался коридор, освещенный факелами, и кончался он портьерой, ведущей в большой зал со сводчатым потолком, очевидно, в самом сердце холма. Там сидел у стола человек средних лет, с оливковой кожей и седеющей бородой, читая при свече свиток пергамента. Эйлия узнала густые брови и суровые черты лица — она видела их на бронзовой статуе Дюрона в Лоананмаре. Перед ней был тот же человек из металла, только во плоти, но почему-то эта плоть казалась столь же жесткой, как металл, и черты лица были суровы и непреклонны. Не тот человек, которому стоит становиться поперек дороги, и Эйлия вспомнила рассказ Маг о его жестокой победе над теократами.
Он заговорил, не поднимая головы:
— Так кого это ты мне привела, Джелинда?
Проводница низко поклонилась:
— Эта юная женщина хотела бы говорить с тобой. Станешь ли ты ее слушать?
Эйлия шагнула вперед:
— Я пришла предупредить тебя о великой опасности…
— Молчать! — крикнула Джелинда. — Никто не обращается к Смотрящему, не будучи спрошен!
Дюрон посмотрел на Эйлию пристально, потом жестом велел Джелинде отойти.
— На этот раз я не замечу нарушения. О какой опасности ты говоришь, девушка? — спросил он жестко.
— О царе-драконе, которого ты собираешься свергнуть. Он не зверь и не плод воображения. Он так же и не бог, он чародей по имени Мандрагор, и очень сильный.
— Ничего нового ты мне не сказала. — Он со вздохом нетерпения откинулся на стуле. — Ты знаешь, когда начались все эти разговоры насчет богов? В далекие дни наш народ был под игом расы, называемой лоанеи — они утверждали, что они потомки тварей, называемых драконами. Наш народ фактически поклонялся этим лоанеям, а те были просто плоть и кровь, как мы, — можешь себе представить такую дурость? Драконьему народу очень легко выставить себя богами, используя волшебство. О да, я отлично знаю, что волшебство существует. Взяв Лоананмар, я запретил всякое упоминание о нем не потому, что не верю, но чтобы отбить охоту всякому искать этого знания. Ложных богов более быть не должно.
Эйлия виновато подумала о поклонении себе арайнийского народа, потом вспомнила бронзовый образ Смотрящего на площади и посмотрела в глаза собеседнику. Что бы ни говорил этот человек, он тоже в своем городе предмет поклонения, и хуже того — страха.
— Если бы Мандрагор был здесь, он мог бы сказать, что люди освободились лишь для того, чтобы мучить друг друга.
Дамион бросил на нее предупреждающий взгляд, и она замолчала, но Браннион Дюрон, будто не заметив ее слов, продолжал:
— Несколько лет назад некоторые киноцефалы впали в заблуждение, проявив нечестивое почитание к исключительному по своим размерам и силе быку в общем стаде, которое им было поручено охранять. Прежде чем я узнал, что происходит, они стали поклоняться этому животному, украшая его шею венками и распевая ему хвалу. Я отреагировал быстро: приказал своим людям убить быка и разделать его на глазах у песиголовцев. Может быть, это было жестоко по отношению к киноцефалам, но урок пошел им на пользу.
Эйлия подумала, что жестоко это было по отношению к быку, но ничего не сказала: не было смысла раздражать этого человека.
— Этого так называемого царя-дракона необходимо уничтожить, — продолжал он. — И тогда мы снова будем свободными. Недостаточно просто убить его жрецов — следует устранить и создание, которому они служат. Чтобы никогда наших граждан не вынуждали преклонять колено, как жалких рабов какой-то секты.
Эйлия на миг возмутилась, вспомнив жестокость правления Дюрона: торжество сильных над слабыми, оставленность бедных и больных, безнаказанность убийц вроде Радмона. Но вспомнила она тут же и слова матери: «Мы не можем заставить смертных жить так, как мы хотим. Как бы ни было нам больно видеть их страдания по собственной вине, мы вынуждены их допускать». На это действительно было больно смотреть — особенно на страдания людей, которых она знала, например, Маг и ее дочери. Но другого пути не было. Архоны по-прежнему предпочитали тиранов-людей, вроде Халазара Зимбурийского, которых можно свергнуть, чародеям, победить которых у смертных было мало шансов.
— Убить чародея-дракона мы должны в первую очередь, — сказал Дюрон. — Разгромить секту будет просто, когда не станет их божества, вселяющего страх в сердца людей.
— Тогда для освобождения твоего мира тебе понадобится наша помощь. У нас есть чародеи, а у тебя нет.
Дюрон неожиданно улыбнулся — без веселья или тепла.