Не посылать же ночью за конфетами.
А, если бы и были.
Были бы у меня конфеты.
То я бы всё равно ей не дал.
Я был испуган.
Обескуражен был.
— Она огорчилась?
— Кто?
— Эта девушка.
— Нет.
Не думаю, что она огорчилась.
Она с радостью побежала к старцу.
ДЕВУШКИ ЛЮБЯТ СТАРЦЕВ.
Жухрайский шпион диверсант её поманил.
И она убежала с ним.
— Это — Паулина, — Вильма протянула. — Только она.
Кто же ещё? — Паулина посмотрела на Ариэль.
— Да.
Конечно! — Ариэль опустила головку.
— Кто она?
Почему я не знаю?
Меня не предупредили! — Я переводил взгляд с Вильмы на Ариэль.
И обратно. — Что она хотела?
От меня.
— Конфет и любви.
— Да.
Я понял.
Но, зачем?
— ГОЛУЮ ДЕВУШКУ НЕ СПРАШИВАЮТ, ЗАЧЕМ ОНА ХОЧЕТ.
Вильма посмотрела на меня.
Как на дурочка.
— А старец?
Он же — враг.
Жухрайский шпион!
— За всеми шпионами не уследишь! — Вильма махнула рукой.
Я понял, что дальше бесполезно.
Бесполезно спрашивать.
Не хотят мне говорить.
Вот и всё.
«Я – чужой.
Чужой в этой семье, — горечь подкралась.
Терзала моё сердце. — Но…
Ариэль успела.
Она успела влюбить меня.
В себя влюбила.
И теперь может вертеть мной.
Как хочет».
Мы позавтракали.
Без приключения.
Глава семьи отсутствовал.
День прошёл тускло.
Мы с Ариэль осматривали лес.
Но не делали попыток к сближению.
Ариэль была со мной приветлива.
И любезна.
Внимательна ко мне была.
Но я боялся.
Боялся идти дальше разговоров.
НЕ ПРЫГАЙ СО СЛОВА НА СЛОВО, А ТО СЛОМАЕШЬ НОГИ О РАЗГОВОР.
После ужина Ариэль поцеловала меня.
Пожелала спокойной ночи.
И удалилась.
Я в задумчивости забрался в постель.
Один.
— Как всегда — один! — Я расхохотался.
Почему-то мне стало легче.
Я привык к трудностям.
К преодолению трудностей привык.
А сейчас трудности, как раз и начались.
Я поднялся.
Достал из кармана штанов конфеты.
Положил их на столик.
Конфеты и печенье.
Немного орехов греческих.
В скорлупе.
Вернулся в постель.
Стал ждать.
Ждал — непонятно чего.
— Когда меня били, — я проворчал. — Били за уродство.
Тогда было легче.
Легче — потому что понятно — за что.
ЕСЛИ ПОНЯТНО, ТО ВОПРОСОВ НЕТ
Всё же я заснул.
Хотя хотел бодрствовать.
Я проснулся в середине ночи.
— Ясно, — я осмотрел сладости. — Паулина была здесь.
Конфеты она получила.
Ради спасения себя!
Не знаю, откуда Паулина взялась.
Но конфетки ей нравятся.
А любовь?
Моя любовь?
Получила ли она мою любовь? — Я заглянул под одеяло.
Мои ночные штаны.
Она застегнуты на все пуговицы.
Без секрета их не снимешь.
Посторонние не знали секрет моих штанов. — Нет.
Моя любовь не досталась Паулине.
Загадочной девушке.
Девушка, которая намазывает себя мазью.
Целиком.
Зеленая мазь.
Бедняжка Паулина.
Был ли с ней старец?
Омерзительный жухрай.
Противный шпион.
А орехи?
Орехи Паулине не понравились.
Она пыталась их разгрызть.
На скорлупе следы зубов.
Я не жалею.
Не жалею о конфетах.
Радуюсь даже.
В глубине души ликую.
Я спас Паулину.
Загадочную Паулину спас от огорчения.
Я засмеялся.
И снова заснул.
Провалился в сон.
СОН ПРИХОДИТ К МУЖЧИНЕ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ЖЕНЩИНА НАЧИНАЕТ БОДРСТВОВАТЬ.
Я проснулся скоро.
Надо мной пела Паулина.
Мелодично пела.
Увидела, что я открыл глаза.
И засмеялась.
Она была обнаженная.
По-прежнему.
Казалась ещё прекраснее…
Чем прошлой ночью.
Глазища сверкали.
Она сладко пропищала.
Сквозь зубки:
— Ах!
Мой дорогой!
Я хочу конфет.
Ещё конфет!
— Принесу.
А… — Мой голос пересох. — Моей любви хочешь?
— Чтоооо? — Паулина перестала смеяться.
— Нет.
Ничего!
— Ну-ка, повтори.
Мерзавец!
Ты противный!
Маньяк.
Сексуальный маньяк. — Схватила меня за ухо.
Начала выворачивать ухо.
Больно было.
— Йа…
Я только.
Я не хочу.
Ты вчера предлагала.
Говорила, что хочешь мою любовь.
— Да, чтоб ты провалился! — Паулина дернула за ухо. — Любви ему захотелось.
Сладострастец. — Повернулась к стене. — Жан-Обержан.
Послушай.
Он требует у меня любовь.
— Какой наглец! — Старец побежал ко мне.
Ну, как побежал.
Ковылял.
По-старчески кряхтел.
Скрипел костями.
Испускал газы.
Но…
Добрался.
И вылил на меня что-то.
Из ночного горшка.
Своего ночного горшка.
Кал и моча.
Моча и кал.