Никогда Кеба не ощущал покоя с Оленькой. Той всегда что-то нужно. Или заниматься любовью, или обсуждать предсвадебные хлопоты. А потом снова заниматься любовью. Если Гена устал — это его проблемы, а Оленьку удовлетворить обязан. О последних неделях даже вспоминать не хочется: неприятно по-человечески, и стыдно по-мужски.
И уж никогда, буквально ни единого раза, не лежала Оленька с ним так спокойно, как Маринка, просто наслаждаясь самим фактом того, что Кеба есть, что он рядом. Он принимал это Маринкино спокойствие за обыкновенную привычку шлюхи к постельным валяниям, за ее равнодушие к нему, как к партнеру. Допустим, так оно и было. Тогда почему он сам чувствовал такой уют и покой рядом с нею? Почему его так взбудоражило сегодняшнее 'Генка, милый!'?!
Глупости! Какая разница, что он чувствовал, лежа рядом с Маринкой на матах? Не будь она шлюхой, еще можно было бы о чем-то задумываться. А так…
У него есть Оленька. Через неделю они поженятся и будут жить долго и счастливо. А Маринка останется в прошлом. Отныне у него будет только Оленька. Навсегда. Каждый день, каждую ночь она будет рядом с ним. С ней ему предстоит засыпать, с нею — просыпаться. Утром она будет надевать халат и готовить завтрак, пока он будет бриться. Халат, опять пресловутый халат. Оленька, такая милая, светлая девочка, будет бродить по дому нечесаная, в халате. В рваном… И в рваном же халате будет требовать от него секса: еще и еще, много секса. Хочешь, не хочешь — никого не волнует. Вынь да положь.
А что в этом плохого? Она хороша в постели. Кеба усмехнулся: хороша, если ему не изменяет память. Потому что это было так давно, что теперь уж и не вспомнишь, как было раньше, до Маринки.
Маринка все изменила, перечеркнула. На ее фоне Оленька уже не выглядит королевой в постели. Но это-то как раз вполне логично: Маринка ведь шлюха, ей по штату положено быть более опытной.
Да, по штату положено. Но разве она такая уж опытная? Да полноте, никакого особого опыта Кеба у нее не обнаружил. Но почему воспринял опытной? Только потому, что с ней было лучше, чем с Оленькой? А ведь Оленька обладает весьма немалыми познаниями и умениями, причем совершенно не стесняется демонстрировать свою ловкость, даже гордится ею. Для нее не существует запретных тем и поз: говорить и вытворять может что угодно. Первое время ее выходки льстили Гене: это он научил ее всему, что она умеет. Но уже скоро насильно притягивал за уши это чувство, прикрывая то, что чувствовал на самом деле: неприятие слишком циничного поведения в постели.
А Маринка? Такого циника, как она, еще поискать. Но вот что странно: весь ее цинизм остается в разговорах. В постели она напрочь о нем забывает. Ни разу не попыталась привнести в их отношения что-нибудь новенькое, заковыристое. Она далеко не так изощренна, как Оленька, однако с нею Кеба всегда чувствовал в миллион раз большее удовольствие. Абсурд.
Получается, Маринка — шлюха-дилетантка, а его Оленька — профессиональная скромница. Полный бред. Так не бывает. Оленька — профессионалка? Да разве можно придумать что-нибудь более несуразное?! Достаточно взглянуть в ее глаза. Чистые, наивные, вечно глядящие удивленно. Даже когда удивляться нечему. Иной раз раздражает. Все чаще приходила на ум фраза Райкина: 'Закрой рот, дура, я уже все сказал!' Только в данном случае — закрой глаза, ничего удивительного вокруг не наблюдается. Надо же, всегда чему-то удивляется! Вытворяет с ним замысловатые па, и при этом глядит так наивно-удивленно: надо же, как я, оказывается, умею!
Так и будет всегда, каждый день, смотреть на него и удивляться? В рваном халате, нечесаная, запрыгнет на колени и начнет мурлыкать, нагло елозя задницей по его уставшим причиндалам, и опять же с удивленными глазками: что, ты меня еще не захотел, милый, ты еще не проснулся?
Брр! Дался ему этот рваный халат! Вот ведь подкинул Бубнов образ. Ну не укладываются у него в голове Оленька и рваный халат на одну полку, никак не укладываются. Возвышенно-одухотворенная Оленька с распахнутыми голубыми глазоньками, и рваный халат. Нет, ни в какие ворота, ни под каким углом. В рваном халате скорее можно представить Маринку с ее веснушками. Та в халате будет выглядеть, наверное, еще более естественно. Хотя, конечно, юбка, спиралью обвивающая ее ноги, смотрится на ней божественно. Маринка. Да причем тут Маринка? Он ведь думал об Оленьке!
А думать о Маринке, оказывается, приятнее. Вспоминать, какая она теплая, уютная. Вроде и не делает ничего особенного, просто лежит себе на животе да песенку какую-нибудь мурлычет, или чепуху рассказывает, а ему так хорошо, что ничего другого уже и не хочется, даже секса. Нет, секс у них был замечательный, да только с главенствующей позиции в их отношениях он как-то незаметно перекочевал на почетную вторую ступеньку пьедестала. Ведь при воспоминаниях о ней в памяти прежде всего всплывает именно лежащая на животе Маринка, подставившая под его поцелуи свои восхитительные веснушки, и тихонько напевающая незамысловатый мотивчик, а вовсе не моменты непосредственного физического контакта.
Он идиот. У него свадьба через неделю, а он рассуждает, в какие моменты Маринка нравится ему больше.
Вот Маринка бы его, пожалуй, не раздражала. Ни в излюбленной длинной юбке, ни в рваном халате, ни, тем более, вовсе без одежды. Вот на ней бы и жениться, с нею, может, и он познал бы, что такое семейное счастье.
Как сказал Бубнов: 'Счастье — это когда понимаешь, что вот это — твое, родное, только твое!'
То-то и оно. Кеба мог бы сказать о Маринке 'это — мое, родное', но разве может он сказать про нее — 'только мое'? Ведь явно не только его, явно! Даже не скрывает, что шлюха, намеренно демонстрирует, что такие отношения для нее ровным счетом ничего не означают!
Может, не так и много у нее было мужиков — как бы ей, быть может, ни хотелось выглядеть познавшей Крым и Рим — не тянет она на прожженную шлюху, нет. Но чего не отнять, так это равнодушия к нему. Позовет Кеба — придет. Не позовет — он ей даром не нужен. Не нужен он ей!
А как легко согласилась избавиться от беременности? Даже не попыталась поймать его на этот крючок, как другие бабы. Значит, ничуть им не дорожит.
Да и вообще, о чем тут думать? С Маринкой все кончено — свадьба через неделю.
Едва проснувшись, Кеба набрал Маринкин номер:
— Мне срочно нужно встретиться с тобой.
— Суббота же, это не наш день, — сонно пробормотала она. — Да и вообще институт, наверное, закрыт…
— Открыт. Но это неважно. Встретимся на твоей остановке.
— Вы с ума сошли? Это, между прочим, не только моя остановка, там еще и Оленька ваша бывает, и мамаша ее! И вообще, мы вчера попрощались, Геннадий Алексеич. Не звоните мне больше. Вам о свадьбе думать надо, об Оленьке.
— Я как раз об этом и думаю. Через час выходи.
— Не надо. Не беспокойтесь, Геннадий Алексеич, я не дурочка какая-нибудь, все понимаю. Не узнает ваша Оленька ни о чем, не переживайте. Я никогда не причиню вам вреда. Не зовите больше, все кончено. Я больше к вам не приду.
— Через час чтоб была на остановке. И точка.
Как было велено, через час Марина стояла на автобусной остановке. У Кебы сжалось сердце — почти без макияжа, бледненькая, лицо осунувшееся — то ли со сна, то ли беременность покоя не дает, мучает токсикозом. Но и такая была желанна, и от такой исходил уют. Про такую Гена мог бы сказать: 'Эта — моя!' Но чья еще? Вот в чем вопрос.
— У тебя много мужиков? — спросил без обиняков, даже не поздоровавшись.
— Каких мужиков, вы о чем?
— Перестань 'выкать', - привычно одернул он, впрочем, не слишком зацикливаясь. — Таких же, как я.
— Таких же, как вы, не существует. Каждый человек по-своему уникален.
— Не юли, ты прекрасно поняла вопрос. У тебя много мужиков? Не обязательно таких, как я. Любых. Тех, с которыми у тебя близкие отношения. Сколько их у тебя — пять, десять, двадцать? Со сколькими мужиками ты спишь? Сколько нас у тебя?
Она покраснела, отвела глазки — где ее цинизм, где? Неужели наносное, а он не понял?!