Я сказал:
— Пожалуйста, дядя, прекратите, вы пугаете мою маму.
— Но она не твоя мама, малыш, — повторил этот человек голосом средним между Сашиным и тем, что я слышал в самом начале.
Затем он откашлялся и продолжил:
— Ладно, это было глупо, признаю. Стоило сделать это сразу, но я не додумался. Мы все только усложняем.
— Вы мой отец?
Он молчал.
— Хорошо, — сказал я. — Вы не мой отец. Но что вам нужно?
— Поговорить с тобой.
— Давайте поговорим.
— И забрать тебя с собой.
— Об этом не может быть и речи! — сказала Амира. Голос у нее дрожал, я знал эту особенность — она легко терялась в таких ситуациях. Невольно, даже не осознавая момента, я жестом приказал ей помолчать — не знаю, различила ли она этот жест в темноте.
— Вы сейчас должны уйти, потому что иначе выйдут соседи. Они в любом случае скоро выйдут, щитки проверить. У нас же нет света.
— Они не выйдут, — сказал мужчина с тяжким вздохом. — Они спят.
Я сказал Амире:
— Ты, наверное, беги в комнату и закройся там. Думаю, сейчас что-то будет.
— Я тебя не оставлю!
Боже-Боже, до чего это вышло мило, может быть, я даже покраснел в тот момент. Затем я услышал, как приходят в движения простые и надежные (в прошлом) механизмы замка. Щелчок, щелчок. Цепочка, влажно поблескивая в темноте, поползла вбок. Я попытался ее удержать, но она словно бы зажила своей жизнью.
— Принеси швабру, — сказал я Эле. — Попробуем заблокировать ручку.
То это была "мудрость лестницы", что приходит французам после единственного момента, когда она могла бы быть непосредственно значимой. Дверь распахнулась, так что я инстинктивно отскочил назад, и порог переступил мужчина в спортивном костюме странного красного цвета.
В темноте он показался мне похожим на ангела, но толком (стоит быть честным, описывая подобные моменты) я его не рассмотрел. Амира закричала, а потом вдруг резко замолчала. Я обернулся, чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке. Она стояла, и при этом она спала, ее лицо выражало безмятежную радость глубокой фазы сна, в которой нам не снятся сны.
— Она в порядке? — спросил я.
— Конечно, — сказал мужчина, закрывая за собой дверь. Свет немедленно включился, и я заморгал, глазам стало больно.
— Я не стал бы причинять вред этой милой женщине, — сказал мужчина. В резко охватившем квартиру ярком, желтом свете он показался мне еще более ангелоподобным.
— Вы будете причинять вред мне? — спросил я. Мужчина не обращал внимания на нож в моей руке, и я спрятал левую руку за спину.
— Конечно нет, Боже мой, ребенок, да что с тобой?
— Вы вломились ко мне в дом посреди ночи.
— Но ты ведь понимаешь, почему?
Я понимал. Я ведь умел вещи, которые не умеют другие. Очень и очень мне хотелось быть единственным, таким, каких больше нет. Но стоило предположить, что существуют и прочие люди, умеющие вытворять подобные фокусы, а может и фокусы поинтересней тех, что выделывал я. Мой арсенал был невелик, и лучше всего мне удавалось пролезать в чужую голову, однако внутрь глаз ангела залезть не вышло.
— Ты талантливый мальчик, — сказал он. — Меня зовут Андрей Николаевич, и прости за позднее вторжение, дело в том, что тебя нужно забрать отсюда как можно скорее.
— Почему?
— Потому что ты убил человека. Твои силы выходят из-под контроля.
Я молчал. Старался даже не думать об этом, на случай, если Андрей Николаевич тоже может залезть в мои глаза. Но первая, самая инстинктивная мысль все-таки была таковой: а почему сейчас, ведь не в первый же раз?
Андрей Николаевич внимательно смотрел на меня. Я подумал, что, если он ангел, значит, возможно, пришел сбросить меня в ад или учинить надо мной суд. Но он смотрел на меня, скорее, с сочувствием.
— Ладно, — сказал он. — Собирайся, хорошо?
— Куда мы пойдем?
— Туда, где живет твой народ, — сказал Андрей Николаевич. — Это не какое-то конкретное место. Нет, нельзя так сказать. Хм, а как тогда сказать? Слушай, а нет блокнотика?
Он все еще казался мне жутким, но слово, которое, в самом деле стоило к нему применить было совсем другим — дурацкий.
Я пошел за своей тетрадью по-греческому, вырвал пару листов и принес их Андрею Николаевичу. Мне стало к тому моменту уже очень любопытно. Он пошел на нашу кухню, сел за наш стол, отодвинув мешавшую ему вторую табуретку, и принялся писать довольно длинное послание. Я заглядывал ему через плечо и, безусловно, внимательно все читал — писал он медленно, убористым, старательным почерком человека, который нечасто составляет такие длинные послания, а оттого относится к ним серьезно.