Рома повел меня в комнату, разумеется, мертвоведение мне пришлось пропустить.
— А можно я скажу, что сделал это с тобой? — спросил Рома. — Пожалуйста!
— Нужно, — сказал я.
Так что меня еще некоторое время все жалели, а Рома приобрел свою вожделенную славу истинного садиста. Впрочем, нам пришлось разыграть весьма неприятную ссору и длить нашу воображаемую вражду несколько недель.
Но пока Рома помог мне обработать веки хлоргексидином и пошел на урок, я велел передать, что у меня очень болит голова (такое со мной случалось, но по этой причине я обыкновенно уроки не пропускал).
Я лежал неподвижно, боялся занести что-нибудь на веки, боялся, что они загноятся, это почти приводило меня в ужас. Но надо признать — я получал именно то, что заслужил.
Вечером ко мне заглянула Лида. Она сказала:
— Видела тебя с Артуром Молчановым.
— Ага, — сказал я.
— Жди последствий.
Невольно повторив слова Артура она, словно была обижена, хлопнула дверью.
Последствия правда не заставили себя ждать. Все началось с наступлением темноты, и ощутил это не только я один, а вообще все наши, без вины виноватые, соседи, то бишь все, проживавшие на нашем этаже. Девчонок в женском крыле не задело, да и ребята живущие выше и ниже нас, насколько я понял, не жаловались.
Вечером к нам завалились Фима и Максим.
— Чувствуете давящую атмосферу? — спросил Фима. — Это все из-за тебя, маньяк.
— Мы не могли бросить тебя, Сулим, с этим маньяком.
— А, — сказал я. Я чувствовал себя плохо, но полагал что это из-за истории с веками. Впрочем, если прислушаться к своему состоянию, очевидным становилось то, что я не приболел, нет. Что-то огромное и темное накрыло нас всех, оно ощущалось с некоторой нотой животного ужаса, но не такой отчаянной, чтобы заставить нас бежать, к примеру. Скорее как что-то такое тяжелое-тяжелое, что опускается на нас медленно и неотвратимо, и никакой побег от этого невозможен, потому оно такое большое, что способно заполнить весь мир.
Так и ощущается темная энергия.
Фима и Максим не столько хотели помочь мне, жертве травли со стороны моего друга-идиота, сколько боялись оставаться одни. Им было страшно даже вдвоем. Но и вчетвером нам всем было страшно. К нам заглянули Толик и Стас.
— Херово как-то, — сказал Стас, а Толик открыл окно и принялся с совершенным бесстыдством курить, низко, до опасного, перегнувшись.
Я сказал:
— Сделаю вид, что я этого не вижу.
— Я думал, ты и правда этого не видишь.
Фима сказал:
— У меня такое ощущение, словно даже с включенным светом вокруг совершенно темно.
— Да, нездоровая атмосферка, — сказал Стас. — Что делать будете?
— Спать, — сказал я. Справедливости ради — эта моя идея была не самой лучшей.
Максим сказал:
— Ужасная ночь для того, чтобы быть проклятым.
Вольно или невольно Максим повторил фразочку из старенькой "Кастлвании", которая всплывала всякий раз, когда день сменялся ночью. Вышло на тонкой грани между жутковатым и забавным. Это смешно, потому подходящего для проклятия времени, собственно говоря, нет, и это жутковато — на нас действительно надвигалась ночь.
— Вы как хотите, — сказал Фима. — А я сегодня спать не буду.
— Прекрати быть такой бабой, Фифа, — сказал Стас.
— Прекрати меня так называть.
— Кто как, — сказал Толик. — А я докурю и спать.
— Совсем ты уже офигел, — сказал я. Рома задумчиво покачивался.
— А ты, — сказал Максим. — Рома, ты во всем виноват. Ты такой гребучий темный маг, что твоя мерзкая душа заполонила весь этаж.
Но это была моя, моя мерзкая душа.
— Сулим, еще раз — мои сочувствия.
— Спасибо, — сказал я. — Пожалуй, последую вашим советам и не буду с ним дружить.
— Напиши заявление, — сказал Фима. — Тебе комнату сменят.
— Бежать от опасности не мой выход.
— Он мог тебя ослепить.
— Не вижу причин для беспокойства, — сказал я, и Фима нервно захохотал, а Максим сказал.
— Не так уж и смешно. Ладно, ребята, спокойной ночи.
Ночь, конечно, вышла неспокойная. Страшная ночь для того, чтобы быть проклятым. То, что происходило со мной дальше я затрудняюсь описывать, но я попытаюсь. Это очень сложный опыт, но мне кажется необходимым о нем поведать. Кроме того, он довольно личный — личный в самом мерзком, неприятном смысле. Личный, как кровь и семя.
Но и очень смешной. Полеты не похожи на обыкновенный сон. Они похожи на очень перекореженную реальность, в которой абсолютно все перестало работать правильно. Звучит как описание сна, но есть некий важный нюанс — ощущение времени. Этот сон длится долго, невероятно долго, он растягивается до бесконечности, как жвачка. Итак, опыт не необходимый каждому.