Я очнулся в тюрьме. Я никогда не бывал в Комитете Света против Тьмы, а оттого в те времена не знал, как он выглядит. Тюрьма представлялась мне очень мрачной и зловещей, скорее средневековой темницей, а над дверьми висела жуткая почему-то табличка со светящимися золотыми буквами "КСПТ".
Вероятно, отчасти на мой сон повлияло творчество Эдгара Алана По, в особенности его знаменитый "Колодец и маятник". В принципе, я бы мог разобрать свой полет на составляющие: мои страхи, комплексы, желания, прочитанные книги и просмотренные фильмы, но это, пожалуй, заняло бы слишком много пространства и времени. Я лежал, прикованный к полу, надо мной ходил маятник и меня кусали крысы. Боль я чувствовал странно — испытывал ее, но не в полную силу. Словно воспоминание о страшном — по-настоящему-то у меня болели только глаза.
Некоторое время я лежал вот так, слушая, как рассекает воздух невидимый огромный маятник, а затем дверь открылась, свет включился, и я оказался в обыкновенной комнате, похожей на кабинет следователя.
Ко мне зашел взрослый Стас, зашел, демонстрируя свои кривые зубы в широченной улыбке.
— Ну что, сучара, попался?
— Так, Стас, что происходит?
Я и понимал, где я, и не понимал. Одно верно: происходившее ощущалось мной как в какой-то мере правильное. То есть, абсолютно неправильное, но все равно правильное. Сложно объяснить.
— Ты в тюрьме, сучка. Сулим, все знают, что ты убийца. Ты убил троих человек.
— Нет, об этом знают только Рома и Андрей Николаевич, и еще Платон.
— Кто-то из них тебя сдал, приколись.
— Это было много лет назад, да? Ты же взрослый. И это были всего лишь темные маги. Какая разница?
— Нет, нет, закон для всех один, — сказал взрослый Стас, усаживаясь за стол. Его скрипучий голос раздражал меня, но, когда я поднял голову, надо мной больше не рассекал воздух маятник, и я возблагодарил Стаса хотя бы за это.
— И какой мне светит срок?
— Вечный, — сказал Стас. — Ты приговорен к унижениям и смерти. Такое должно происходить со всеми убийцами.
— Что?
— Разве ты бы не хотел, чтобы такое происходило со всеми убийцами?
— Не суть, меня волнует другой вопрос.
— Конечно, ты же убийца.
Он ткнул сигаретой мне в глаз, и глаз заболел. Я вдруг перестал быть связанным и теперь сидел перед ним, а Стас что-то сосредоточенно записывал в свою школьную тетрадь. Откуда школьная тетрадь? Почему он пишет в нее?
Смятение было очень важным чувством в моем полете.
— Как вы это сделаете? Как вы убьете меня?
— Мы, общество? Сначала унизим, а потом убьем. Ты будешь участвовать на шоу, где люди будут пить воду с кусочками твоей плоти.
— Что?
— Тот, кто выпьет больше всех получит кухонный комбайн.
Я на некоторое время замолчал, обдумывая эту информацию.
— Не может такого быть, — выдал я, наконец.
— Почему Сулим? — спросил Стас. Он принялся согласно своей детской привычке качаться на стуле — у взрослого мужчины это выглядело намного круче, прямо как в кино. Но я чувствовал и нечто еще — от Стаса исходило ужасное могущество, насмешливая сила. Он был Стасом и в то же время не совсем Стасом. Собственно говоря, он был темной магией. В полетах все декорация, и только два участника шоу — ты и она. Энергия в чистом виде, темная, как ночь. Другая сторона солнца.
— Потому что таких законов не может быть.
— Сулим, так ты же полукровка. Ты не знаешь мир перфекти. Так мы поступаем с убийцами.
— Так, хорошо. Я понял.
— Но сначала ты съешь своего деда.
— Что?
Стас встал, пнул мешок, появившийся из ниоткуда, и вывалил передо мной распухшее тело старика Ахмеда.
— Это ваши традиции, Сулим Сайдани. Давай.
— Он же мертвый, не думаю, что они ели мервых.
— А мне это нравится, — сказал Рома. — Все на свете скатывается к некроканнибализму.
— Ты-то тут откуда?
— Меня доедают крысы за убийство семнадцати человек.
— Почему именно семнадцати?
— Я хотел тебя обойти.
— Сулим, ты задаешь слишком много вопросов, — сказал Стас и вручил мне ложку. Затем, когда я погрузил ложку в месиво, все исчезло, и я оказался на скачках — таких, знаете ли, стереотипных скачках из кино про аристократов.
— А теперь — аристократы! — сказал взрослый Стас. Он сидел рядом со мной и жевал попкорн. На дорожке ипподрома лежали три тела. Я догадывался, что это за тела.
Стас крикнул:
— А! Принесите еще тех двоих! Которых он убил опосредованно! Просто потому что слишком захотел этого в детстве!
Еще два трупа сбросили на зеленую дорожку. Издалека я их не видел, но ветерок доносил до меня зловонный запах. Люди вокруг были одеты так вычурно: все эти шляпки с вуалетками на женщинах и смокинги на мужчинах. Меня слепил блеск бриллиантов на женских пальчиках и ушках. И в то же время отчетливый запах разложения, который нес восточный ветер.