А я был абсолютно голый. Я не сразу это осознал. Я без одежды, а вокруг аристократы — то еще удовольствие.
— Что, встает на богатство? — спросил Стас.
— Вокруг много прекрасных женщин, ты меня недооцениваешь.
— Да, все эти шляпки и кольца. Ты чувствуешь себя униженным?
— В определенном смысле, хотя это слишком грубо и физиологично.
Вдруг я увидел, что рядом с нами сидят Фима и Максим. Этакие два Вустера без единого Дживса. Они были до смешного стереотипно одеты и разговаривали со странным, неопознаваемым, но очень вычурным акцентом.
— Счет его убийств три, плюс два — практически убийства. Это очень много!
— Вы обо мне говорите?
— Ах, нет-нет-нет, — сказал Максим. — Разумеется, мы говорил не о вас.
На столике перед ними лежал лобстер с тающим кусочком масла сверху белого мяса, я потянулся к нему, но Стас ударил меня по руке:
— Только унижения и смерть!
Фима сказал:
— Четыре, четыре убийства.
— Что, четыре?
— Четыре? — спросил я. — А что за четвертое?
Фима жеманно засмеялся, а Стас хлопнул меня по плечу.
— Лошадь! Ты только что убил лошадь?
— Что, как?
— Ты ее застрелил!
— Что? Я этого не делал?
— А откуда тогда у вас ружье? — спросил Фима.
И действительно, в руках у меня оказался дробовик.
— Нет, нет, это случайность, — сказал я.
— То, что о нем рассказывали это правда, — сказал Фима, мягко открывая клешню лобстера, чтобы добраться до мяса. У него были такие специальные ножнички, и он орудовал ими очень ловко.
— Что обо мне рассказывали?
— Ты все время врешь и всех убиваешь, — сказал Стас.
Я отбросил дробовик. На дорожке лежала мертвая белая лошадь. Фима и Максим жеманно засмеялись за моей спиной. Надо же, какими классистами видело их мое подсознание.
Я все время вру и всех убиваю.
Я все время вру и всех убиваю.
Я все время вру и всех убиваю.
Стас снова хлопнул меня по плечу, и я едва не врезался в Александру Александровну впереди. Она была в довольно открытом платье с меховой горжеткой. Ее шрамы казались воспаленными, и у меня почему-то снова заболели глаза.
Затем Стас сказал:
— Все, нахрен унижения, унижения для тебя ничего не значат. Ты мог бы выйти на улицу голый, какая тебе в самом деле разница? Ты мог бы потрахать собаку, если бы тебе за это заплатили.
— Неправда!
— Ты знаешь, что это правда! Ну а теперь, после анекдота про аристократов, пора на твое собственное телешоу, — сказал Стас. Я обернулся к Фиме и Максиму. Они пили шампанское.
— Но это не анекдот аристократов, — сказал я.
— Ну как же? Ты, голый, убил троих-пятерых человек и лошадь. Ты его главный герой! Видишь, ты тоже — аристократ, как ты всегда и мечтал! Ну, не будем мешать элите развлекаться!
Я моргнул, а пришел в себя уже под ярким светом софитов. Люди подходили ко мне с ножами и отрезали от меня кусочки, а затем запивали их водой из пивных кружек. Мне было больно, но как-то не очень. Скорее мерзко, особенно, когда я видел оторванные куски своей кожи или клоки волос.
— Кто съест больше всех зубов, волос, ногтей и всего такого прочего получит новый кухонный комбайн! — голос Стаса гремел, усиленный микрофоном. А я постепенно, ну, переставал быть. Боль была ненастоящей, но ощущение прекращения моей жизни было вполне реальным.
— Не забывайте, не забывайте, не забывайте — новенький, сияющий, белый кухонный комбайн! Наш герой и сам сожрал бы чей-нибудь зуб за кухонный комбайн!
Это правда, подумал я, а потом кто-то вырвал мне глаз, и это вдруг действительно оказалось больно. Я ощутил движение ножа внутри, где-то в груди, и все внезапно погасло. Я проснулся.
Проснулся на своей кровати, не в доме Амиры, а в детском доме. Скрипучая кровать, луна в окно, сквозняк — все как всегда. Стало очень тоскливо — все это приснилось мне. Во сне пролетели годы, но с чего я взял, что все это — настоящее?
Я зевнул, потянулся. Все было нормально, совсем не страшно, и даже глаза не болели. Значит, ничего такого на свете нет, и я — это просто я. Я выдумал это, может, когда приболел, и мне было скучно. Я еще чувствовал себя немного простуженным. Что ж, у меня поистине буйная фантазия.
Боже, все стало нормальным.
Я потянулся к своей тумбочке и достал тетрадь, где обыкновенно тренировался подделывать разные почерки или записывал свои обрывочные впечатления о чем-нибудь. Захотелось записать и этот длинный сон. Вдруг на пустой странице, молочно-белой под лунным светом, стали сами собой проявляться чужие слова.