Общий смысл длинного послания сводился к тому, что Амира и Саша никогда меня не усыновляли, никогда меня не знали, никогда не присутствовали в моей жизни, и никогда не будут ни помнить обо мне, ни тосковать. Послание завершалось причудливой игрой неизвестных мне символов, напоминали они две карты морского боя и разыгранную с самим собой партию.
Записка отправилась в землю, к одному из разросшихся фикусов, довольно глубоко.
— Когда твой приемный отец переступит порог, он тебя забудет.
— А учителя в школе? Одноклассники? Органы опеки?
— О них я уже позаботился, можешь не переживать.
— Честно говоря, мои переживания направлены совсем в другую сторону.
— Я понимаю, Сулим. Я все тебя объясню, но ты должен мне довериться.
— Знаете, если бы вы сказали мне это из-за гаражей, я бы вам ни за что не поверил.
Он прыснул так, что крошечные капельки слюны выпали на листок, как кукольный дождь. Дурацкий.
— Ладно, — сказал Андрей Николаевич. — Ты ведь уже видел несколько фокусов. Ты знаешь, что ты можешь делать вещи, которые недоступны другим. Что тебе еще нужно?
Массовая культура в тот момент еще не была чрезвычайно нагружена образами врывающейся в повседневный мир магии. Все, чем я располагал в художественном смысле — ужасы. Но Андрей Николаевич был прав: я интересовался, я хотел знать, а еще, и это было главным, я ощущал, что мы с ним одной породы. Я ощущал это, как мгновенно натянувшуюся между двумя незнакомыми человеческими существами струну. Ее можно было разорвать, но она существовала, и я никогда не ощущал такого прежде.
Могу сказать, что среди бесчисленных моих недостатков определенно не имеется медлительности и нерешительности, я быстро понял, что пойду с ним в любом случае, даже если, в конечном итоге, об этом пожалею, однако нож я все еще держал за спиной. Смешно, конечно, но он меня успокаивал.
— Что будет с Амирой? — спросил я.
— Ничего. Она забудет о тебе, и все забудут о тебе.
— Я имею в виду, сейчас.
— А!
Андрей Николаевич щелкнул пальцами. Я подумал, что он что-то сделал, что-то этакое, но это был щелчок "точно-я-забыл-об-этом". Он поднялся и вернулся в коридор, там он что-то прошептал на ухо Амире, и она, не просыпаясь, как лунатик, побрела в комнату. Я пошел с ней, проследил, чтобы она не упала. Амира легла в кровать, и я укрыл ее одеялом. Украдкой, я коснулся губами ее щеки, поблагодарив ее за все вот таким простецким способом.
— Утром она проснется и не будет помнить?
— Точно.
— А мои вещи? Я же не могу взять все.
— Они исчезнут, как и все связанное с тобой. Оценки в школьном журнале тоже.
— Жаль, мне было нечего скрывать.
Андрей Николаевич уже стоял в дверях. Он снова напомнил мне ангела, и меня посетила интересная мысль: вдруг люди так и умирают? Приходит кто-то и выписывает их из мироздания. Но затем я понял, что обрушил сорок тысяч лет похоронной культуры — нет, конечно, никто не уходит навсегда, это только меня забудут.
Впрочем, не могу сказать, что даже в тот острый момент очень уж сильно об этом жалел — я легко расставался почти со всем, что у меня было в этом мире.
Итак, я покидал в рюкзак учебники по латыни и греческому для педагогических ВУЗов, тетрадки, пару книг, взятых безо всякой задумки — на память, и, конечно, кое-какую одежду. Подумав, сунул в рюкзак и нож.
Я не обернулся на пороге. Отчасти, наверное, я знал, что еще навещу Амиру хоть раз в жизни, но в общем и целом виню свою значительно усеченную способность переживать подобные слезодавительные расставания.
Только когда мы вышли на улицу, я понял, как душно было дома, и меня почти стошнило.
— Ничего, ты еще никогда не переживал таких значительных всплесков энергии.
— Бывал я и поэнергичнее.
Андрей Николаевич опять засмеялся. Под светом фонарей, цветом красного золота, я, наконец, смог осознать, как Андрей Николаевич выглядит. Ангельское сияние не ушло, но как бы впиталось в его образ равномерно и легко. У него были очень правильные, нарочито-красивые черты, мужественные и вместе с тем отчасти смазливые. Я принял его за ангела, но, может быть, такие лица можно встретить и на обложках любовных романов — теперь это становилось яснее.
— Прости, что пришлось тебя украсть.
Я стал смеяться, громко-громко. Я имею в виду, он продолжил мою мысль об обложках любовных романов крайне типичной фразой из подобного произведения, и это насмешило меня до смерти. Я хохотал, глотая холодный воздух, и думал, что никогда еще Вселенная не достигала такой гармонии в идиотизме происходящего.