Магические действия обычно довольно сложны с ритуалистической точки зрения: чтобы пересобрать разбитую чашку, борясь с энтропией, требовалось, к примеру, зарыть осколки под землю и оставить их для созревания на неделю, каждый день при этом проводя новый обряд с возлиянием вин и воскурением растений. Зато, при желании, так же можно было поступить и с человеком — тела в плохом состоянии ремонтировали в похоронных конторах подобным образом. Но, стоит оно того (как в случае с телом) или нет (как в случае с чашкой), возиться приходилось долго. Боевое же применение энергии было быстрым, требовало разве что сосредоточения и, как мне показалось, силы эмоций.
Впрочем, Анна Ильинична объяснила:
— Каждый перфекти работает с энергией уникальным способом. Эмоциональные — с помощью эмоций, те, у кого огромное воображение — с его помощью, рациональные с помощью анализа. Нет двух одинаковых перфекти.
Такие прямо особенные-особенные.
У меня с боевым применением складывалось весьма неплохо, но не так блестяще, как с ритуалами. Зато Рома быстро перешел ко второй ступени — он смог поджигать вещи, а затем и взрывать. Это меня немедленно обеспокоило.
Рома сказал:
— Теперь мои жертвы будут мучиться еще сильнее.
Но вернемся к Мирославу и Роме. Взрослая Наташа Шлегель, когда закидывается феназепамом и засыпает под трукраймы, может поблагодарить моего друга Рому — ему удалось сделать Мирослава нестабильным, а Наташе и Сереже приходится с этим жить. Многим моим товарищам, кстати, пришлось с этим умереть, так что, по большому счету, Наташе не на что жаловаться.
Я осознавал, что Роме нельзя обладать такой магией, так что мы много времени проводили за моральными беседами.
— Это ты будешь меня учить, Сулим? — спросил вдруг он однажды.
— Не хочу, чтобы ты попал в тюрьму. В моем кошмаре там было не очень.
По счастью, Рома не успел взорвать Мирославу голову (а я думаю, есть некоторая вероятность того, что он мог), потому что его родителей вызвали в школу после эпизода с веками. Рому отстранили от занятий до конца года (около трех недель, но это много). Мы переписывались в тетради, но он не всегда мне отвечал.
В какой-то момент Рома написал:
"Ты знаешь, что в детстве я умирал от горя?"
"Я не знал. Расскажи мне."
"Перфекти иногда умирают горя. Когда они не хотят жить, они и не живут. И вот Олег долго мучил меня, и я начал умирать от горя, тогда родители все запалили."
"Как это — умирать от горя?"
"Это начать умирать. Как тебе объяснить? Ты не умер сразу, а именно начал умирать. Наверное, как будто ты очень голодный и чувствуешь, как у тебя отказывают органы. Но еще это скучно."
"Тебе дома тяжело?"
"Нет, я постоянно фантазирую. Можно я напишу какому-нибудь маньяку? Мне нужен друг, который разделяет мои увлечения. Я просто напишу письмо и спрошу, как это, убивать."
"Я расстроен. Мне казалось, я твой друг."
"Мы не можем говорить о ТОМ, да? Ты никогда не хочешь говорить об ЭТОМ. Я думал написать реальному серийному убийце, чтобы он рассказал мне. Все, что я читал наверное ведь неправда."
Я волновался за него, а потому не слишком долго придумывал ответ. Рома продолжал писать.
"Каких ты знаешь убийц, которые у нас сидят? Их же уже не казнят?"
Я так и не придумал ничего ободряющего. Написал только:
"Отправь письмо американскому серийному убийце. Во-первых, наши маньяки убивают наших людей. Это злые-злые сексуальные девианты-диверсанты. А американские маньяки убивают людей геополитического противника, с этими людьми можно иметь дело."
"Как-то это людоедски, Сулим."
"Ну ты же хочешь стать людоедом. Заодно английский подтянешь."
"Ладно, я поищу. Мне так одиноко и плохо."
"Скоро увидимся".
Я знал, что не нужно было оставлять его одного. Даже отпросился домой на неделю раньше. Дома я застал Рому помогающим Один и Два разделывать рыбу к ужину. Все не так плохо, подумал я, а затем вгляделся в сладострастие, в которым он орудует ножом в рыбьем брюхе.