В его комнате валялась куча черновиков писем с разными адресами. Я поднял первый попавшийся конверт: Indiana State Prison, 1 Park Row St, Michigan City, IN 46360, US.
— Кому пишешь? — спросил я.
— Да всем, — сказал Рома, заглядывая мне через плечо. — Это одному футфетишисту, который отрезал дамам ноги.
— Весьма печально.
— Он хранил их в холодильнике. Это не выходит у меня из головы.
Вдруг Рома выхватил у меня из рук письмо и сказал:
— Вещи перестали выходить у меня из головы. Как будто они копятся и копятся там. Каникулы вышли такими же тревожными, как Рома в тот момент. Я проявил несвойственное мне самоограничение и почти не оставлял его тем дождливым, странным летом. Вообще-то я оставил его лишь один раз, в середине лета, за три дня до его шестнадцатого дня рожденья. Тогда Рома заболел, и его мать принялась проводить над ним очищающие обряды, а я как раз должен был ехать в больницу, чтобы убрать свои шрамы.
Я сказал Марии:
— С ним этим летом сложно, да?
Мария расставляла свечи вокруг постели Ромы. Рома спал, температура постепенно спадала.
— Не слишком.
Чуть погодя, она добавила:
— Благодаря тебе.
— Ему нужна помощь.
В этот момент Мария задела чашку с теплым молоком, она полетела вниз, разбилась, Рома только дернулся, но не проснулся.
— Ну вот, — сказала Мария. — Стараешься, стараешься. Как думаешь, восстановить эту или не беспокоиться и купить такую же? Это его любимая чашка.
— Думаю, ему надо самому ее восстановить.
— Он похож на эту чашку, Сулим. Тут слишком много маленьких осколков, а поэтому восстановить ее может быть невозможно.
Мария села на кресло в углу и принялась вязать тряпку — она никогда не упускала возможность что-нибудь создать, хотя экономнее с точки зрения времени и сил было бы вызвать слуг.
— Красивая метафора, но не снимает необходимости что-то сделать.
— А что? Таблетки скуют его энергию, а я не хочу, чтобы мой сын прожил жизнь обыкновенным сапиенсом, да он и не сможет. А что еще? В подвале его запереть?
Мария впервые на моей памяти говорила чуточку несдержанно. У меня готовых рецептов тоже не было.
— Спасибо за заботу, Сулим, — добавила Мария, уже спокойнее. — Но он это перерастет. Все стало намного лучше с тех пор, как его брат уехал.
У меня была другая информация.
— Ущерб уже нанесен, — сказал я. Но Мария только отмахнулась от меня.
— Многие мальчишки хулиганят в его возрасте.
Мне почему-то захотелось привести в пример табуреточку. Скажем так, это не самое страшное из того, что делал Рома, но почему-то это колченогое почти-создание казалось мне ультимативно отвратительным. Мне думалось, что, если Мария увидит табуреточку, ее мнение изменится.
И что тогда? Они запрут его? Будут кормить антипсихотиками? Хотел ли этого я?
— У тебя завтра врач, Сулим?
— Да.
— Доедешь сам?
— Проблематично, но я доеду.
— Славно, Сулим. И прости его за это.
Истинной истории появления шрамов Мария, конечно, не знала.
Я пошел в свою комнату, посмотрелся в зеркало: шрамы были тонкими, они мне почти нравились, но я хотел убрать все свидетельства о полетах во сне и наяву. Я даже вернул на место две книги, украденные мною в прошлом году (одна ушла Артуру). Не смог расстаться только с арабским манускриптом. Я дал себе зарок: дену его куда-нибудь, как только прочитаю, а лето посвящу изучению арабского.
Лето оказалось посвящено не только этому приятному, хоть и непростому процессу.
На следующий день я отправился в больницу — непростой был путь — от ближайшего к нам наукограда через Москву, как на другую сторону мира, в неизвестную мне люберецкую сторону.
Чтобы попасть в больницу, необходимо было нырнуть в лесополосу, идущую по правую сторону от шоссе, и вскрыть пространство в определенном месте — его можно было узнать по трем расположенным рядом кенотафам. Я подозревал, что конкретно эти кенотафы не подразумевают чьей-то гибели, а только обозначают нужное перфекти место.
Нырнув во внутренний мир, я открыл глаза в уютном дворике перед белым зданием больницы. Уже отсюда пахнуло очищающими кристаллами ментола — их жгли, чтобы отгонять химер и рассеивать мертвую энергию. Больницы — непростые места. Мое первое посещение этого места, в общем и целом, оставило у меня скорее приятные впечатления, несмотря на искажающего пространство человека, и жуткую химеру-паука, несмотря ни на что — все-таки здесь я в первый и в последний раз услышал мамин голос, и уже за это я все был готов простить этому месту.
Мне предстоял небольшой косметический ритуал, так что я зарегистрировался в приемном отделении. Для этого необходимо было нажать пальцем на иголку, она блестяще выглядывала из коробочки там, где обыкновенно на стойках регистрации в частных клиниках стоят считыватели для оплаты картой. Сапиенсы пришли бы в ужас — в день палец на иглу опускали десятки человек, отдавая свою маленькую капельку крови для определения личности и болезней. Игла каким-то хитроумным образом самоочищалась, но мне, да и другим полукровкам, процедура все равно казалась максимально некомфортной.