Меня направили в детское отделение и, хотя зимой мне стукнуло шестнадцать, я почему-то этому удивился. Вдруг память подкинула мне картинку: темный маг Артур лежит, завернувшись в одеяло с котятами. Я подрос и превратился в кого-то подобного.
В коридоре я сел на стул и стал разглядывать знакомые обои с воздушными шарами, ожидая приема, однако очень скоро все перестало иметь какое-либо значение: я увидел Лиду.
Лида вышла из кабинета, я улыбнулся ей.
— Привет. Не стоит спрашивать, как у тебя дела?
— Почему же?
Она плюхнулась рядом со мной.
Я сказал:
— Если подождешь меня, я послушаю.
— А с чего ты взял, что мне нужно, чтобы ты слушал?
Она стала разглядывать ногти, покрытые лаком с розоватыми блестками, потом сказала:
— Делала ритуалы для колеса года, и простыла. Бельтайн выдался не очень огненным.
— Лучше бы ты праздновала день весны и труда, — сказал я. — Одетая.
Лида цокнула языком, а я вдруг подумал: Бельтайн — праздник плодородия, и, если она простыла во время Бельтайна, может быть, это было связано с женскими делами. Наверное, она танцевала обнаженной, или что-нибудь вроде. Приятно, но не слишком полезно для женского здоровья.
Я облизал губы и спросил:
— Это дурной знак?
— В традиции, в которой я работаю — не слишком хороший. Но ничего, это все чушь.
— Цезарь всегда игнорировал авгуров, когда они становились неудобными.
— И правильно делал. Все это просто инструменты.
— Но ты вылечилась?
— Почти. А ты будешь убирать эту гадость, которую тебе нацарапал Рома?
— Точно. Давай потом погуляем. Расскажешь мне, чем Самайн отличается от Йоля.
— Ты и так знаешь, — сказала Лида. — Но засчитано. Знаешь, почему на Йоль детей старались порадовать чем-то сладким?
— Это пряник. А кнут — это Йольский кот.
— У этого есть смысл, — сказала Лида. — Колесо года очень логично, этим оно мне и нравится. Самая длинная ночь, самое тяжелое время. Эти дети могли не дожить до весны, голод, холод и болезни могли погубить их. Вот их и стремились порадовать. Колесо года правда такое логичное. Я даже удивилась. Не только с точки зрения сельского хозяйства и всего такого. Оно как жизнь человека — последовательность сменяющих друг друга состояний.
— Пожить — это как покататься на карусели. Так ты дождешься меня? Поехали гулять.
В этот момент меня вызвали, ответа от Лиды я не услышал. Симпатичная молодая доктор посмотрела на мои шрамы, потом сказала:
— Тут следы темной энергии.
— Было дело.
— Кто с тобой так?
Меня немного раздражало, что она говорит со мной, как с ребенком, но я сказал:
— Повздорил с другом. Чего только не бывает на свете, да?
— Да, не самая удивительная история.
Доктор достала по-восточному пахнущую смесь специй и принялась рассыпать их вокруг меня.
— Это чтобы отпугнуть злых духов.
— А они за мной ходят?
— Я чувствую присутствие, — коротко ответила она. — Но не переживай, все будет быстро и не больно.
— После этих слов я начал переживать.
Она едва улыбнулась и достала, неожиданно, краски — большую акварельную палитру:
— Закрой глаза.
Ее тайнопись была великолепной — правда, в моем воображении. Доктор озвучивала свои действия, говорила:
— Мой особый дар — художественный. Я художник по человеческому телу.
Так ныне себя нынче называют тату-мастера, почему нет?
— Сейчас я возьму кисть, подберу тон кожи, уберу шрамы.
— И вы могли бы перерисовать мое лицо заново?
— Могла бы. Человек — это холст.
Нечто несколько дегуманизирующее в этом тоже есть, между прочим.
— Только не перерисовывайте, мне все нравится. У меня есть друг, он из хищных людей. Вы могли бы перерисовать его лицо?
— Теоретически. Пускай приходит, я посмотрю. Не все можно исправить, но — почти все. Твои шрамы — легкая работа.
И я подумал: а почему бы Роме не убрать его шрамы? Он хотел их, хотел их видеть и помнить. Но лично я предпочитал забыть.
— Самое сложное, — говорила доктор. — Подобрать тон кожи. Чтобы было точно-точно. У тебя он очень светлый, придется смешивать. Плюс надо не забыть прорисовать вену, а то может случиться так, что глаз будет страдать от недостатка питания или, наоборот, две части вены окажутся как бы разорванными. И все нужно делать быстро.