— Блин, не люблю ждать. Это не центр зала на Маяковской вообще-то.
Он смачно выругался, а затем достал нож и порезал пространство.
— Быстрей, тут люди ходят. Неудобно, но вот так мы живем.
Рома успел прошептать:
— Никогда не был в кладбищенском мире!
А потом мы провалились. И в самом деле — кладбищенский мир представлял из себя неприятное место. Пространство было прореженное, рваное, так что на небе мы видели тени крестов и памятников, затем они исчезали, пробегали, как облака, и возвращались снова.
— У нас есть все, что душе угодно, — сказал Коля. — Закачаешься. А с Дроном потом потусить хотите?
— А то, — сказал я. "Камни" в моем рюкзаке казались мне невероятно тяжелыми.
Кладбищенский мир довольно обширен, но при этом застроен тесно. Маленькие домики теснились друг к другу, и многие из них представляли собой злачные места. Я видел стаи бездомных собак, бездумно курсирующих вокруг. Один из песиков держал в зубах, кажется, человеческую кость. Все казалось неопрятным и отдавало не столько бедностью, сколько пороком и развратом.
Коля рассказывал нам, как устроена проституция в кладбищенском мире. Здесь можно заказать практически что угодно: мертвая женщина — да. Мертвая женщина, которая при этом двигается? Тоже да. Твоя любимая, полная ее копия — конечно, дорогой, любой каприз, только плати деньги. Темная энергия позволяла невероятно усилить удовольствие тела, изменить анатомию, исполнить любые фантазии. И, конечно, за все это нужно было платить — чем сложнее было энергетическое сопровождение твоей фантазии, тем выше сумма.
Я сказал:
— Рома, у нас есть деньги только на классику.
Рома смущенно кивал, он даже покраснел.
— Один мужик, — говорил Коля. — Я, короче, слышал — хотел свинью в платье, но чтоб трахалась со страстью. И тогда моей тетке пришлось превращаться в свинью. Ну просто умора.
Я подумал, что Коля в своей истории заменил маму на тетку, однако ничем ему этого не показал. Я втолкнул Рому в темное, приземистое здание борделя, больше напомнившее мне полуразвалившийся сельский клуб.
— Есть у нас места и пороскошнее, — сказал Коля. — Но у тебя денег нет, Роман.
— Развлекись там, — сказал я.
— А ты?
— А я жду ту одну, единственную.
Проститутки вызывали у меня брезгливость, кроме того, мне предстояло заняться своими руками-камнями.
Коля спросил:
— Ты тут подождешь?
— Я пойду отолью.
— Правильно сказал. А вот сказал бы ты типа как "отойду в уборную", я бы тебя побил. Я был бы просто, мать твою, обязан.
Рома окончательно скользнул в темноту, а Коля захлопнул передо мной дверь. Я прошел мимо двух, кажется, достаточно жутких подворотен и свернул в третью. Мусорный бак тут нашелся, открыв его, я не разочаровался — горы мяса, кости, волосы — и все это наряду с обыкновенными бытовыми отходами.
Что еще ожидать от места, где обретаются обыкновенно абсолютно темные? Я сбросил камни в мусорку. Ночью они превратятся в голову и руки, но здесь это никого не удивит.
Привалившись к стене, я пожалел, что не курю. Впрочем, вредить здоровью ради красивого момента — не самое лучшее в этой жизни решение.
По возможности, избегайте курения даже в подобных ситуациях.
Глава 14. Бар в "Фоли-Бержер"
Остаток лета прошел не сказать, чтобы мрачно, но напряженно. Ромину душу мне отчего-то было жальче, чем свою, немного, но жальче. Все стало другим после того, как я расстался с головой и руками того паренька в подворотне кладбищенского мира.
Мы с Ромой подолгу молчали, и в те странные, очень важные и одновременно совершенно бессмысленные моменты, я ощущал, что в некоторой мере мы оба разрушенные люди. Обыкновенно меня этот пафос психоанализа интересует в очень малой степени. Собственно, и с что с того? Все люди разрушены в той или иной мере, никто не остается целым. Но тогда, на закате того лета, я все-таки испытывал странное и тяжелое чувство. Как будто играешь в старую компьютерную игру, и вдруг появляется плашка: "что-то в вас умерло безвозвратно и уже никогда не восстановится". Это касалось меня и Ромы, было общим переживанием некоей испорченности. Как-то раз Рома сказал мне:
— А ведь Вика больше не похожа на котенка с розовой лентой из "Аристокотов".
— И никогда не была.
— Нет, раньше мне казалось, что она похожа. Это она повзрослела или я, если мне больше так не кажется?
— Думаю, ты просто пребывал в заблуждении все эти годы, а теперь оно рассеялось, как дым.
— Все стало другим.
Мы редко говорили о том парне, Рома не называл его имени, я не знал обстоятельств. Мы сожгли одежду в лесу. Но я чувствовал, что Рома по нему тосковал, как тоскуют по игрушке, которую родители выбросили раньше, чем ты повзрослел.