Андрей Николаевич, кажется, немного обиделся.
Я сказал:
— Прошу прощения. Просто это вышло забавно.
— Да, немного.
Нет, нет, он не обиделся. Он был немного смущен.
— Знаешь, — сказал Андрей Николаевич. — У меня сын и дочка, тебе будет весело.
— А я буду жить с вами?
— Ну еще бы! Вообще-то это большая честь.
— Я какая-то родовитая персона?
Он пожал плечами.
— Да нет. Но ты один из нас. Нас, Сулим, осталось очень мало, поэтому...
— Вы воруете детей, — закончил я.
Андрей Николаевич замолчал. В этот момент он снова переменился — ангел исчез, но вслед за ним исчез и слащавый персонаж дамского романа — теперь я видел чуждое существо, нечто вроде ирландских сидов — красивое, но не человечной, почти страшной красотой. Разумеется, они воруют детей. Классическая история о подменышах, хорошо еще, что Амире не оставили вместо меня бревно.
Словом, таким образом я пытался как-то осмыслить происходящее — придумывал сравнения, одно другого краше. Однако ничто не входило в паз легко — не могло быть сравнения, подходящего по-настоящему.
— Мы сейчас куда-нибудь провалимся?
— О, нет, — сказал он. — У меня есть машина, никуда не надо проваливаться.
Не надо — не невозможно. Не уверенный, верно ли я считал его послание, я все-таки это запомнил.
У машины должен был быть безумный вид, но нет — передо мной предстала в своей первобытной красоте и функциональности желанная всеми вишневая "девятка" из ушедшей в народ песенки.
В салоне даже до странного правильно пахло этой тошнотворной елочкой, от которой только больше укачивает — уж, во всяком случае, меня.
— Машина нужна, — сказал Андрей Николаевич. — Для всяких дел, а еще мне просто нравится на ней кататься. Слушай, ты не против, если мы заедем поесть? Ну, скажем, в "Макдак".
Я пожал плечами. Мне было уже все равно. Я не был против и не был за — я был в потоке этой черной ночи, и проносящиеся мимо золотые окна и фонари — все казались мне огоньками проплывающих мимо лодок, каждый плыл сам по себе, и все были одиноки, и никто не знал места, где река впадет, наконец, в океан.
В конце концов, я даже слегка задремал и почти не заметил, как мы проехали всю Москву, чтоб поесть в "Макдональдсе" на Пушкинской.
Андрей Николаевич заказал себе целую кучу всего.
— А ты что будешь? — спросил он.
— Чикенбургер, — сказал я. Я еще не знал, хочу ли ему понравиться, и нужно ли это вообще, но, в конце концов, мне просто не хотелось есть, так что ложная скромность не помешала — в прямом смысле.
Андрей Николаевич взял мне чикенбургер и шоколадный молочный коктейль.
Мы устроились в углу, подальше от сосущихся парочек и явно ожидающей кого-то компании серьезного вида молодых людей. Я вытянул свою забинтованную руку, и вышло так, что Рональд Макдональд плотоядно смотрел на нее, улыбаясь своим красным ртом.
Так, сонный, с чикенбургером и молочным коктейлем, глядя на свою забинтованную руку, залитую золотым светом покачивающейся в темном плафоне лампы, я выслушал всю правду о мире.
Рассказ у Андрея Николаевича вышел путанным, не все, что он говорил, на мой взгляд, имело смысл, однако я верил ему — потому что у меня не было причин ему не верить.
Надо сказать, Андрей Николаевич, ни разу не назвал происходившее со мной, с ним волшебством, хотя многие другие это волшебством называли. Он использовал термин более безличный и более отвечающий духу времени — энергия.
Может быть, я ожидал чего-то более сказочного, в конце-то концов, но была только энергия — бесконечная, наполняющая весь мир. И были люди, подобные мне и ему — способные эту энергию воспринимать.
Из путанной и восторженной речи Андрея Николаевича я усвоил, что энергия естественна настолько же, насколько, к примеру, электромагнитное поле. Птицы воспринимают электромагнитное поле, возможно, ориентируются по электромагнитным линиям, чтобы достигнуть, к примеру, финальной точки миграции.
Но энергия, на мой вкус, название слишком обезличенное и во многом неудачное. В конце концов, гравитация — это энергия, и электричество тоже, да все на свете силы, связывающие наш тугой шарик воедино и делающие его обитателей живыми и мертвыми, это энергия. То, о чем говорил Андрей Николаевич, было лишь еще одним проявлением этой вечной энергии, причем, возможно, главнейшим. Я бы сказал, что это все-таки волшебство — то волшебство, которое лежит за всеми загадками, ответы на которые еще никто не нашел. Это волшебство заставило песчинку взорваться всеми нами и всем, что мы знаем.
Так или иначе, вопрос терминологии остается дискуссионным, меня больше заинтересовало другое — на энергию можно было влиять, ее можно было направлять, я мог изменять мир по собственному желанию. Разумеется, существовали правила. Разные правила и законы, обуславливающие последствия. Правил было много, и я быстро в них заплутал.