— Зачем? Я же могу вырастить их сама.
Мне необходим был простой и практичный подарок — такой, как Лида. Я решил зачаровать для нее что-нибудь, но это не так уж просто. На создание своего подарка я потратил оставшуюся часть лета и, по моему мнению, подарок вышел достойным. Расскажу о нем, впрочем, чуть позже.
Еще одним последствием моего возвращения к темным энергиям было желание и дальше практиковать их. Темные ритуалы дают то, чего не дают светлые — ощущение такого сопричастия силе мира, злой, разрушительной силе мира, что замирает сердце. Сложно сравнить это с чем-либо, но каждый вынужден согласиться — цунами ужасает больше, чем водная гладь, но от водной глади легче отвести взор, и она не входит в твой разум, как нож в масло.
То и дело я творил что-нибудь легкое, но однозначно темное, чтобы повторить это чувство. К примеру, я стащил ингредиент для подарка Лиды, часы, из ювелирного магазина, вызвав обморок у продавцов, покупателей и охранников — одновременные перебои в сердечно-сосудистой системе. Не очень опасно, но неприятно. А еще я мог обойтись и без этого — суть часов состояла не в том, что они золотые, я мог купить что-нибудь не менее симпатичное на рынке, главное правильно зачаровать.
Мы с Ромой стали часто ходить в кладбищенский мир. Нас тянуло туда, хотя причину мы объяснить не могли. Это странное место, в нем есть нечто неправильное, но в целом оно являет собой некую гармонию отвратительного. Здесь имелось все: разнообразнейшие пороки для порочнейших из граждан. В кладбищенском мире существовала нищета, обыкновенно не свойственная перфекти с их длинными родами, состоявшими из влиятельнейших людей. Когда ты можешь больше, чем прочие люди, скопить состояние легко, а клановая система позволяла передавать его и умножать. Кладбищенский мир же был местом парий, местом, где эта система давала сбой. Опустившиеся люди разбазаривали состояния, отдавая семейные сокровища на поругание проституткам и наркоторговцам. Деньги здесь легко появлялись и так же легко уходили, а иногда уносили с собой и жизни легкомысленных.
Мы с Ромой легкомысленными себя не считали. Туристы в аду. Как Данте и Вергилий на известной картине Бугро. Нет, нас, Данте, было двое, как, впрочем и Виргилиев — нашими проводниками стали Коля и Дрон. Мы хорошо сдружились за сухой остаток лета.
Чаще всего мы бессмысленно бродили по городу, иногда нарывались на драки. Коля с Дроном любили выпить, но мы с Ромой чаще всего воздерживались. Нас интересовало само движение. Кладбищенский мир был переполнен городскими сумасшедшими. Такими страшными, какими видят их обыкновенно маленькие дети, когда им вдруг покажется, что у жуткого прохожего есть когти или птичий клюв. Здесь, в кладбищенском мире, жуткий прохожий, разговаривающий сам с собой, наверняка будет выделяться и внешне. Темная магия искажает душу, искажает разум и искажает тело.
Не без некоторой тревоги я наблюдал за этими людьми. Иногда они повторяли одну и ту же фразу, что-то совершенно бессмысленное, например:
— Встретимся в субботу.
Встретимся в субботу, встретимся в субботу, встретимся в субботу — и так до самой субботы, а в субботу этот парень рыдал, потому что тот, кого он ждал всю неделю так и не пришел.
Иногда эти сумасшедшие цеплялись к нам, к примеру, однажды на Рому накинулась женщина с чрезвычайно длинным языком, который она пыталась запихнуть ему в рот.
Я с трепетом думал: а ведь это может быть мое будущее, если я не остановлюсь: умственная и физическая деградация. Ужас безумия — фундаментален. Как бы ни пытался какой-нибудь Фуко реабилитировать безумцев и их право смотреть на мир по-своему, все мы хорошо знаем границу. И горе тому, кто переступит через нее.
Но не скажу, что мне не нравилась идея пройти по грани, по тонкому канату над бездной звезд.
Я вновь отчетливо чувствовал, что темная магия наблюдает за мной, обратила на меня внимание. Она — то, что никогда не удается увидеть отчетливо, но она ожидает тебя за каждым поворотом. Тени, собирающиеся к концу дня — она была в них, отражения в бокале — она была в них. Со времен моего дикого полета темная магия стала для меня неким жутким двойником Стаса, и я мог услышать его голос в толпе — неотчетливый, не такой, чтобы различить слова, но от этого становилось только еще более некомфортно. Меня, кстати говоря, всегда пугала утеря базовой способности распознавать речь. Пожалуй, это пугало меня больше, чем, к примеру, слепота или какой-либо еще род физической инвалидизации. Имелся и другого рода страх: иногда, гуляя, мы проходили мимо главного здания Комитета Света (а располагалось оно именно здесь, в кладбищенском мире, и пара улиц неподалеку считалась безопасными и привилегированными), и я вздрагивал, вспоминая не то полет, не то тройное убийство.