Операция была проделана мной без запинок. Лучше всех вел себя Дархан — со свойственной ему дисциплиной (а молчать пару лет к ряду, исключая очень особые случаи, для меня было бы непосильной задачей) стоял спокойно, не вырывался, и не дергался, и не хрипел. Упал он тоже мягко.
Я почему-то думал, что Нихил испугается — но у него на Родине, наверное, и не такие вещи с людьми проворачивали по религиозным мотивам, так что Нихил размял шею и охотно дал мне в руки свободный конец веревки.
Рома смотрел на меня доверчиво и открыто. Я должен был действовать быстро, тем более, что Коля уже начал приходить в себя.
— Ты придушишь его снова? — спросил Рома.
— Не очень-то хочется, — сказал я. — Смотри, как все горит.
Буквы сияли красным, словно напитывались так и не пролитой кровью — неизвестным способом с неизведанной силой.
Рома вдохнул глубоко, по-детски сосредоточенно установился в пол, и я затянул петлю на его шее. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы он вырубился.
— Тренируешься что ли? — спросил я. Рома прохрипел что-то в ответ, а затем, наконец, обмяк.
Коля завозился, я прошел мимо и наступил ему на спину.
— Лежи.
— Да твою мать.
— Спи. Сейчас.
Сев в центре круга, посреди красного сияния, я привязал веревку к одному из многочисленных крючков. И, балансируя на коленях, склонялся вперед, затем двигался назад, вперед, затем назад — я не должен был потерять сознание, но я должен был быть на грани. В сущности, гипоксия является спонсором очень многих мистических переживаний, которыми может похвастаться человек — от банального сонного паралича до какого-нибудь модного холотропного дыхания. Все мы: православные мистики, перепуганные подростки и модные трансперсональные психологи одинаково сильно зависим от количества кислорода в нашей крови.
Наконец, мое состояние стало подлинно особым — красное сияние вокруг побелело, а все вещи начали терять свой контур. В этот момент я ощутил толчок где-то в груди. Затем еще один, куда более болезненный, и я услышал, как заворочались остальные.
Первая фаза была завершена, я вцепился в веревку, чтобы дать себе передохнуть, а потом, побелевшими пальцами, снял ее с крючка и обессилено упал на пол. Снова толчок, в груди все скрутило. Я услышал чей-то болезненный стон.
Может быть, я сравнил бы это с процессом родов, хотя, безусловно, таковое сравнение будет весьма условным. Что-то среднее между родами и сердечным приступом. Периодическая боль в груди сменялась странным беспокойством. Красные буквы стали белыми буквами, а потом все исчезло, и я почти не видел света. В темноте я слышал стоны и вздохи боли, кажется, я и сам их издавал.
Наконец, я почувствовал давление, что-то из груди рвалось наверх, как бы сквозь меня, я принялся стучать себя по грудной клетке — хотел загнать это обратно. Мне уже не особенно хотелось увидеть результат. Мне было страшно.
Чтобы успокоиться, я повторял лунные и солнечные буквы арабского алфавита — аш-шамс, аль-камар. Артикль сливается с "сад" и "син", артикль не ассимилируется с "йа" и "каф", артикль сливается с "та" и "ра", артикль не ассимилируется с "алиф" и "джим".
Я с трудом спросил Рому:
— Ты как?
— Мне больно!
Восторг и ужас в его случае все равно было не различить. Затем я снова открыл рот, хотел что-то еще сказать и почувствовал холод, будто откусил слишком много мороженого. Снова несколько рваных толчков в груди, и она выбралась, выбралась и зависла надо мной.
Я лежал, раскинув руки, и я ее видел.
Это была моя, моя, моя душа. Мерзкое зрелище, надо сказать. Черная, как смоль, пульсирующая, она витала надо мной. Нас соединяла одна тонкая ниточка, уходившая мне в рот, и я ее чувствовал — как проглоченный во время поцелуя волос, застрявший в горле.
— Ну и гадость, — сказал Дрон. У меня едва хватило сил, чтобы повернуть голову. Его душа тоже витала над ним, она больше напоминала стальной шар, блестящий, гладкий, без единой царапины. От души Дрона, как и от моей, исходил холод, но она была светлой, неповрежденной, непроницаемой.
Душа Дархана выглядела ветром, поднявшим снег — белая, клубящаяся, мечущаяся, она имела большую силу. Душа Нихила казалась мне темнее, она имела более аморфную форму, чем остальные, зато была такой подвижной, какими обычно изображают в научно-популярных фильмах электроны.