Там я познакомился с многочисленными представителями Синклита, совета при Порфирогенете. Еще один византиизм, который пережил свою полезность. Сережа метил уж, по крайней мере, в Синклит, да и я подумывал заняться политикой — а то скучно будет жить.
Меня Рита особенно любила, кроме того, пару раз я демонстрировал ей свои умения, к сожалению, в чистой ритуалистике. Она представляла меня как блестящего перфекти, Сережа же довольствовался словосочетанием "подающий надежды" и, кажется, на меня злился.
— Сулим обладает сильной магией, кроме того он умен, вежлив и способен поддержать разговор о чем угодно.
Последним, в основном, и приходилось заниматься — после третьего бокала шампанского мужчины становились словоохотливы, в основном, они обсуждали политику сапиенсов, причем правило было таково — чем дальше страна, о которой идет речь, тем лучше. Геноцид в Руанде и его последствия был темой куда более приемлемой для закусок, чем слабость ельцинского правительства. По-видимому, все эти люди считали себя ответственными за сапиенсов, но ничего не могли с этим сделать. Женщины же, в основном, разговаривали об искусстве: они были всеядны, потому что им все наскучило.
Я испытывал ко всем этим людям некоторое отвращение. Когда мне удавалось свести разговор к работе, они как-то тушевались — Синклит собирался каждую неделю, издавал законы, однако даже выборы нового Порфирогенета, казалось, тянулись бесконечно.
К моему восемнадцатилетию они все-таки определились — Порфирогенетом стал бывший любовник Риты, немолодой человек с печальными глазами и гуманистическими убеждениями, Петр Водолажский. Я имел честь поболтать с ним пару раз, кажется, оставил о себе приятное впечатление, но куда лучше общение с ним удавалось Сереже — в политическом чутье ему отказать было нельзя.
Почти все свободное от учебы время я проводил за пределами школы, а потому Рома на меня обижался.
— Ты приходишь сюда только спать, — говорил он. — Мне так не нравится.
— Извини, я очень устаю. Учиться и работать нелегко.
— Тогда не работай. Зачем тебе работать?
— Я занимаюсь исследованиями.
— Ты, — он понизил голос. — Трахаешь старушку.
— Пока нет, но скоро буду.
Я посмотрел на часы.
— Кажется, уже восемнадцать.
Но Рома не засмеялся. Он сказал:
— Я теперь общаюсь с Толиком.
— И что вы делаете?
Он помолчал, затем вздохнул.
— Играем в игру "Синяя газировка" или "Стекломой".
Я сказал:
— Ты же знаешь, что это небезопасно?
— Я почти всегда угадываю, по косвенным признакам.
— А потом что?
— А потом мы тупим и засыпаем.
— Это кома.
Я вздохнул, затем добавил:
— Не играй в это больше, ладно?
— Еще я тусуюсь с Нихилом и Дарханом. Ты знаешь, почему Дархан не говорит?
— Нет, конечно, он же не говорит.
— Вот, а ты с ним столько учишься! А я знаю! На нем проклятье: если он скажет определенное слово на русском, он умрет. Но он не знает, какое! И никто не знает!
Ох уж эти проклятья — распространенный среди перфекти способ портить друг другу жизнь.
— И вообще, — сказал Рома. — Тебе все это не нужно. Это скучно.
— Мы с Сережей знаем теперь кучу политиков. Они правда не очень веселые. Но вдруг я пойду в политику. Я такой перспективный и блестящий.
— Старая кошелка просто хочет, чтобы ты с ней спал.
— Значит, я не бесперспективный и неблестящий?
Рома сказал:
— Не знаю.
Потом добавил, вовсе не желая меня обидеть:
— Хотя ты убил троих человек, и это были твои родственники. Наверное, ты перспективный и блестящий.
Так мы с ним поссорились.
Лида тоже ревновала, причем, как мне кажется, безо всякой причины. Она-то продолжала мутить со Стасом.
— Ты слишком много времени проводишь с этой бабкой, — говорила она после того, как мы, наконец, отцеплялись друг от друга.
— Может, тебе стоило бы лечь со мной в постель? Старая дама тебе не конкурент, при всех ее достоинствах.
— Я не буду это делать с тобой после бабки.
— Тогда осталось не так много времени, чтобы решить.
Теперь мы обыкновенно целовались, лежа в траве. Это было опасно близко к тому, чего мы оба желали, но границу я не переступал. Лида лежала рядом и ловила на ладонь отблески тающего солнца, в густой темноте леса, проникающий сквозь вечные зеленые кроны свет казался дороже.
— Чем ты займешься после школы? — спросил я.
— Буду выращивать цветы на продажу, — сказала она. — Всякие редкие растения, которые стоят кучу денег.