— И все?
— А что еще? А ты чем?
— Великими исследованиями, или политикой. Но политика сейчас скучная. Может, я ее оживлю.
— Холодный и игривый, — сказала Лида и засмеялась.
— А ты выйдешь замуж за Стаса? — спросил я.
— Не знаю. Я его по-своему даже люблю, знаешь.
Я прижал палец к ее губам.
— Мы не говорим об этом здесь и сейчас.
И она согласилась с этим. Так мы лежали молча, смотря на солнце, и, казалось, свет лился на нас, грешных любовников, как вода.
Блестящий перфекти с большим будущим. Это было приятно. Еще приятней стало, когда Рита все-таки привлекла меня к практической части исследований. Тут я, благодаря природному темпераменту, справлялся лучше, чем Сережа. Плюс к тому, в конце концов, я всегда прекрасно владел языком: мог развлечь Риту разговорами о Климте, мог развлечь Риту и по-иному.
Сережа на меня злился, особенно это было заметно, когда мы с ним ублажали Риту одновременно. Рита называла это естественной конкуренцией между молодыми самцами.
Меня ее непосредственность очаровывала — до и после соития она вела себя очаровательно.
Она обязательно нас кормила и наливала вина (хотя и я, и Сережа пили не особенно много). Рита всегда говорила:
— Sine Cerere et Baccho friget Venus.
Без Цереры и Вакха Венера мерзнет. Без вина и хлеба, стало быть, грустней любить. Хотя однажды Рита обмолвилась, что у этой фразы есть иной, мистериальный смысл. Не знаю, практиковались ли соития в Элевсинских мистериях (в конце концов, мистерия — это тайна), но дионисийские однозначно должны их включали. В конце концов, культы плодородия в любом виде сексуальны с той или иной степенью интенсивности.
После ритуального соития Рита обыкновенно накидывала халатик, садилась перед зеркалом с лампочками аля старый Голливуд и доставала свою пуховку, которой в совершенстве орудовала, запудривая лицо и шею. В тени, которая была еще темнее из-за того как ярко лампочки светили в другую сторону, висели картины американских риджионалистов (особенно Рита любила Гранта Вуда). В темноте буквально все эти картины казались жутковатыми. Я знал, что некоторые из них — подлинники.
Рита была простой и понятой до и после. Но то, что происходило во время, являлось мистерией в самом деле. Как я уже упоминал, Риту интересовали высокие ритуалы, практической цели как таковой у этих ритуалов не было. Они были направлены на слияние с магией, ее силой, даже физическое удовольствие уходило на второй план.
У меня получалось настроиться на нужную волну лучше, чем у Сережи, который называл это дешевым "Вудстоком". Но он, пожалуй, слишком много думал о политически важных знакомствах в момент величайшего таинства любви.
Сложно описать чувства, которые подчас обуревали меня, в зависимости от ритуала они изменялись, иногда до неузнаваемости: единство, одиночество, ощущение ужаса или безграничной любви. Однажды мы проводили ритуал, и я ощутил, как мой отец делал это с моей матерью, и мой дед с моей бабушкой, и мой прадед, и так много-много раз назад по нисходящей и расщепляющейся линии, по которой текла и текла во времени субстанция жизни, пока не стала мной.
Близился конец учебного года, и я не только умудрялся справляться с учебой, но еще и исправно варил зелья для Максима. В очередной раз снабдив его пробирками, я возвращался в комнату. С Ромой мы поссорились, но я все равно старался фиксировать, куда и с кем он уходит. Сейчас я услышал его голос в соседней комнате — Рома был у Толика. Я прилег поспать, жутко усталый, и меня разбудил стук.
За дверью стояла Лида.
— Закрой комнату, — сказала она. — И со стороны ванной тоже. Пускай никто сюда не придет.
— Может, позвать Стаса? — спросил я.
— Стас целовался с Натали.
— Надо же, изменщик коварный, а ты доверялась ему.
— Я хочу, чтобы ты был моим первым.
Через пару минут я узнал, как уже говорилось, что дело было в ее природной магии, ей нужно было познать мужчину и, желательно, — до экзаменов. Может быть, Стас и не целовался с Натали. Но какая разница?
Лида пришла ко мне, она могла сделать это по любой причине — любой причины было бы достаточно.
Безусловно, с Ритой мы познавали вселенную, и все такое прочее, и я испытывал совершенно разные и волшебные состояния. Однако, когда мы с Лидой занялись любовью в первый раз, при всей простоте этого действа, совершенного в простых и ограниченных условиях, я испытал больше чувств, чем, пожалуй, когда-либо.
Я, наконец, узнал то таинство, которое приносит взаимная страсть — доступное большинству живущих, но абсолютно не девальвируемое. Великое таинство происхождения жизни, притяжения двух непохожих существ, стало доступным мне в полной мере.