После таинства Лида сразу натянула белье, а я вдруг сказал:
— Думаю, что я люблю тебя. Во всяком случае, не знаю, что еще сказать.
Она, подумав, согласилась:
— Наверное, я тоже тебя люблю. Хотя иногда я чувствую, что ты как питон Каа из мультика и просто меня загипнотизировал. А потом съешь.
Она засмеялась, но как-то невесело, а потом сказала, что ей пора на тайнопись — ради чего, собственно, все на самом деле и затевалось.
А я остался. От странного чувства пустоты, образовавшегося, когда Лида ушла, я листал рисунки Ромы. Обнаружилось среди них довольно много (новое сияющее извращение, как любил говорить Рома), как ни иронично, удавов, или каких-то еще больших змей. Они поглощали женщин, одетых как проститутки, или вообще не одетых мужчин. На лицах, конечно, была старательно прорисована смесь ужаса и удовольствия.
В следующую субботу мы с Ритой лежали в постели и ели шоколадные конфеты какого-то дорогого бельгийского бренда. Шоколад был такой мягкий, что к нему прилагалась лопаточка.
Я говорил:
— Я хорошо обрабатываю людей либо по одиночке, либо в больших группах, тесные дружеские компании, средний формат, сложнее всего.
— Ты слишком большого мнения о себе, Сулим, — сказала Рита. — Люди хотят обмануться, потому и обманываются. Так что все это слова, дескать ты такой великий манипулятор, а на деле — люди сами по себе обожают ложь.
Она любила иногда спускать меня с небес на землю.
— Чем займешься после школы? — спросила Рита, поглаживая мои волосы.
— Еще не решил. Стану каким-нибудь уполномоченным по правам человека.
Рита звонко, по-девичьи засмеялась.
— Ничего смешного, — сказал я серьезно. — Я люблю права человека.
— Ну вот, тебе удалось меня обмануть.
— Я не обманываю! Меня всегда волновали права человека!
Рита вдруг сказала:
— Хочешь покажу тебе кое-что тайное?
— Еще бы.
— Над этим мы работать не будем — слишком темно. Но я хотела бы тебе показать. Разумеется, мы не станем его проводить. Но я нашла нечто такое, что меня ужаснуло.
И Рита показала мне свою смерть. Текст ритуала был написан на греческом классической эпохи. Мы переводили его вместе, поправляя друг друга.
Суть ритуала сводилась к проникновению в тонкий мир через соприкосновение со смертью. Ритуал обещал прикосновение к посмертию, путешествие туда, откуда берутся химеры, на конечную станцию перед тем, как поезд уйдет в депо.
Когда мы закончили, меня прошиб холодный пот — я хотел это сделать. Тонкий мир, завеса между жизнью и смертью, глубже и дальше всего, где я побываю до смерти.
Все снова выходило как-то само собой. Блестящий, подающий надежды, с большим будущим — я все испортил просто так.
Рита была в возбуждении от долгой работы, и мы сделали это снова — уже тогда я знал, что будет дальше. Мне обязательно необходимо было довести ее до кульминации, не только в целях соблюдения нужной ритуалистики, но и из некоторых своих соображений, которые вряд ли можно назвать сочувственными, но, наверное, стоит назвать их любовными.
Я просто должен был это знать, побывать в смерти, без этого никакого величия не выйдет.
Это была прекрасная, прекрасная ночь, она почти, но все же не сравнилась, с тем временем, что мы провели с Лидой.
На рассвете Рита выглядела усталой и по-настоящему старой. Я поцеловал ее в губы и сказал:
— Ты сейчас такая красивая.
Потом я проник в ее голову, и это было легко, потому что она, наверное, любила меня — по-своему, как вещь, как дорогую игрушку, но я вовсе не обижался.
Далекие командировки, экзотические страны, тайные послания и шпионские игры, отличная учеба в школе, крепкий ум, умирающая бабушка, чье состояние никак не облегчишь, цветы и рисунки на асфальте — маленькая девочка после большой войны бежит куда-то к солнцу, к свету, за птичкой-стрижом.
Дальше — тепло, пустота, тьма. Я сказал:
— Мы сделаем это красиво. Встань, накинь халат, возьми снотворное из ящика с косметикой.
Делай, делай, что я говорю.
Я, впрочем, должен был совершить все сам. Рита, как во сне, встала и поплелась за снотворным, я не отпускал ее далеко, чтобы она не пришла в себя. Я налил шампанское, сказал:
— Садись. Все будет хорошо, Рита.
Она кивнула.
— Давай мне таблетки.
Я принялся кормить ее ими и давал ей запивать таблетки шампанским. Так часов шесть назад мы ели шоколад. Потом она долго лежала головой у меня на коленях, и сначала она спала, а затем ее трясло, и она странно хрипела. Когда я понял, что это случится вот-вот, то рассек себе язык, изрядно глубоко, сам того не желая, и поцеловал ее еще раз — напоследок. Моя кровь должна была попасть ей в рот. Затем я оставил Риту на кровати, встал посередине комнаты и, пошатываясь, воззвал к Гекате, богине тайны, великой тайны. Я взывал к богине, летающей с душами умерших, к богине-мотыльку. Геката Пропилэя, то бишь предвратная, открыла передо мной двери в полную темноту. В самом деле, возник передо мною черный провал, похожий на проход, и я шагнул туда.