Тонкий мир, думал я, предпоследняя остановка, завеса перед ничто, сейчас я увижу таинство.
Но тонкий мир напоминал пустынное поле со зрелой рожью, над ним было ровное солнце. Было жарко, душно, но вдруг налетел ветер, и стало страшно и холодно. Пусто, ровно, но откуда-то шли голоса, уже неразличимые. Неужели это и все? Тонкий мир обладал некоторой особой прозрачностью, однако по большей части напоминал какую-нибудь фантазию перед сном.
А затем я увидел, как небо разрастается черным. Сначала я подумал, что наступает ночь, а потом я увидел, что это большая птица пикирует вниз, чтобы поглотить солнце.
Птичка-стриж из Ритиных воспоминаний.
Тогда-то я и понял, какого дурака свалял — это был всего лишь последний выброс образов из ее мозга. Птичка-стриж, за которой гналась когда-то маленькая девочка, обернулась стрижом, поглотившим солнце.
Может быть, предсмертные видения, вызванные химическими реакциями внутри умирающего мозга, и принимались греками за тонкий мир. А, может, меня обманули. В темных книгах такого рода жестокие насмешки встречались постоянно. Существовала легенда, согласной которой один человек, в поисках небывалого могущества, убил всю свою семью, а ритуал оказался ложным (специально заблокированным, чтобы он не сработал, даже если в него искреннее веришь).
Я смотрел, как стриж поглощает солнце, и думал: это красиво. Хотя, может быть, эта красота не стоила ее смерти.
Очнулся я на полу. Рита лежала на кровати неподвижно — все было правдой. Через пару недель мне предстоял выпускной, я уже не мог туда прийти. На выпускном меня ждала официальная регистрация тайнописи, кроме того, о моей силе и так было известно многим в школе и всем в семье.
Итак, я не получил ничего — во всяком случае ничего стоящего, но разбил свою жизнь на мелкие кусочки.
Я забрал у Риты золотое кольцо с бриллиантом, на память, и наличность, а затем вышел из ее мира без малейшего понятия о том, что я теперь буду делать. Конечно, я все-таки вымыл ее рот от своей крови, протер отпечатки с бокала, вложил его в ее холодную руку, но этого явно было маловато.
Ни одной мысли. Хотя нет, одна все-таки была: я поехал к Амире, в свой старый, забытый, практически первый (по-настоящему любимый) дом. Я увидел, как она выходит из подъезда (а сидел на лавочке у дома я достаточно долго, чтобы вероятность стала высока). Амира постарела, но несчастной совсем не выглядела. Я улыбнулся ей, но она меня не узнала, и все равно мягко, по преподавательской привычке, кивнула — мало ли, какой студент.
Я написал две записки. Одна содержала следующий текст: "Дорогая Амира, это тебе от мальчика, которому ты подарила очень многое". Он показался мне слишком волнующим, да и мог быть прочитан двусмысленно. Вторая записка была проще: "Спасибо вам обоим, вы хорошие люди, и вы заслужили эти деньги".
Наличность я оставил в их почтовом ящике, обернув в несколько пакетов. Конечно, кто угодно другой мог открыть его так же легко, как открыл я, но я надеялся, что этого не случится в непримечательном доме с непримечательным ящиком и без того заполненным рекламой.
Я сделал это не для того, чтобы загладить вину, скорее потому, что я стал взрослым — по собственным ощущениям, а Амира оказалась ближе всего к образу матери, о которой я должен был заботиться.
Это было странное, приятное чувство. Затем я позвонил Роме и попросил его о встрече в кладбищенском мире. Мы встретились недалеко от дома Коли, в обыкновенном месте, где часто гуляли.
— Что случилось? — спросил Рома. Он выглядел взволнованным. — Почему ты не приехал в школу?
— Подожди, — сказал я. — Сейчас.
У меня не всегда получалось послать картинку от себя, заставить ее появиться перед чужими глазами, но в этот раз — получилось.
Рома помолчал. Я сказал:
— Такие вот дела.
Рома облизнул губы и выдохнул:
— Мертвые тела прекрасны.
Так, по самой незначительной причине, я разрушил свое блестящее будущее, по крайней мере, на некоторое время.
Глава 16. Бич
Одна из самых известных цитат Федора Михайловича Достоевского из самой известной среди его книг: "твой худший грех — это то, что ты разрушил и предал себя ни за что." И, кажется, тем летом я впервые стал понимать ее смысл. Не тешу себя надеждой осознать поистине великий замысел Творца, однако ощущение предательства, при том ощущение предательства себя самого, пожалуй, главнейшее чувство, которое сопровождает хоть сколь-нибудь серьезный грех.