Может быть, потому что хоть сколь-нибудь серьезный грех это важное решение, которое отрежет множество путей, изменит твою гибкую, как хрящи детеныша, жизнь, заставит ее закостенеть раньше времени, и запрет тебя в ней.
Греховный человек воистину несвободен, и предает себя самого прежде, чем кого-либо еще.
Таким вот образом я и не получил свой красный диплом. Обидно, как говорится, досадно, но ладно.
Я сказал Роме:
— Я уеду.
— Далеко?
— Подальше. Ты можешь убедить отца, дескать, я испугался из-за случая с Сайдани, и, когда увидел, что она покончила с собой, запаниковал. Дескать я рассказал тебе именно такую историю.
— Не уверен. Я же не умею врать.
— Рома, — сказал я. — Я допускаю, что все спишут на самоубийство, но в таких случаях всегда лучше перестраховаться. Кроме того, ты должен спрятать книгу Сайдани, я не смогу взять ее с собой.
Он выглядел растерянным, казалось, Рома не знает, каким образом ему поступить. Я на него в тот момент, помню, даже немного обиделся. За ним за самим водился грех, и я не сомневался ни в чем, когда Рома его совершил. Потом я понял, что он скорее пытается справиться с собственными чувствами, может, даже с собственными демонами.
— Зачем ты ее убил? — спросил Рома.
Я уже говорил, что считаю этот вопрос бессмысленным. Но Рома, кажется, всегда знал, зачем он убивает. Я же ответил:
— Не знаю. А зачем я вообще делаю что-то жестокое и бессмысленное?
Рома пожал плечами.
— И значит ты уедешь, и тебя больше совсем не будет?
— Я буду, — сказал я. — Просто пускай все уляжется. Дорогой друг, у меня не так много времени. Мне жаль, что я пропущу твой выпускной.
— И твой. Ты пропустишь свой выпускной. И свадьбу Вики!
— Твоя сестра вряд ли обидится. А выпускной что? Черт с ним. Расскажешь, кто как напьется, и кто с кем переспит.
Я дал Роме распоряжения насчет своих вещей. Брать их не стоило, пускай это будет побег в состоянии аффекта, представим, что я не задумывался о вещах вовсе. На прощание я сказал:
— И обязательно запомни, каким будет лицо Сережи, когда он узнает.
Рома выглядел растерянным, вдруг он обнял меня, казалось, он боится, что я уеду.
— Ты мне как брат, — сказал Рома. — В хорошем смысле. Как брат, который всегда заботился обо мне. Я не думал, что ты когда-нибудь уедешь.
В этот момент я отчетливо понял: он думает меня убить, именно для того, чтобы я никогда и никуда не уехал. Воистину: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.
— Забавно, — сказал я. — Мы с тобой очень непохожие люди, но мы влипаем в одинаковые проблемы.
— В ней обнаружится твоя сперма?
— Что?
— В ней обнаружится твоя сперма? — повторил Рома.
— Да, наверняка. Но характер наших отношений вовсе не секрет. Просто скажи, что я испугался, будто подумают на меня. Твой папа поймет.
— А если нет?
— Тогда я не вернусь. Найду кладбищенский мир далеко отсюда и заживу там в свое удовольствие.
— Вряд ли это такое уж большое удовольствие.
— А вот это уже снобизм, господин Софинский.
Он смотрел на меня растерянно, затем сунул руку в карман пиджака и тут же вынул ее.
— Я все сделаю, — сказал Рома. — Но ты обязательно возвращайся.
В тот момент я еще не знал, вернусь я или нет. Но что-то (возможно, инстинкт самосохранения) заставило меня сказать:
— Конечно, я вернусь.
Так, без шума и пафоса, свойственного подобным сценам, мы с Ромой попрощались, и я уехал на Ярославский вокзал, где взял билеты во Владивосток. Если бы я осуществил убийство в мире сапиенсов — это был бы плохой вариант, неделя в поезде практически гарантировала, что меня с него снимут. Однако, будучи приемным сыном Андрея Николаевича, я знал, с какими сложностями встречаются перфекти, когда ловят преступников во внешнем мире, поэтому в поезд я садился с легким сердцем.
Мне предстояло долгое-долгое путешествие, и я, как всегда, был к нему готов. На вокзале меня никто не провожал, да и вообще надеяться я мог только на Рому.
Лето нулевого года я провел во Владивостоке, по большей части на улице Фокина и на Спортивной набережной — то еще место в те годы, совершенно не такое очаровательное, как сейчас.
Впрочем, самое интересное происходило вовсе не во Владивостоке, городе на краю земли, где я мог случайно встретить разве что Толика, нет. Самое интересное происходило в поезде. Без чувства вины, без мыслей об упущенном успехе, я уезжал все дальше на восток. Иногда умудрялся даже поболтать с попутчиками, не забывая казаться обходительным и милым, хотя мне хотелось, главным образом, уснуть и видеть сны — общая мобилизация организма подошла к концу и сменилась жаждой отдыха.