Помню, перед рассветом мне снился сон, причем фигурировал в нем совершенно неожиданный человек — фотограф Кевин Картер, о котором я разве что раз читал в журнале. Мы с ним вроде как работали вместе, и я не мог ему дозвониться, затем узнал, что тот умер, и начал ругаться с его менеджером, какая-то подобная, страшная исключительно для трудоголиков, муть. Я даже не понимал до конца, кем я в этом сне работаю.
Кевин Картер — фотограф, получивший Пулитцера за фотографию умирающего от голода ребенка, которого поджидает стервятник. Пулитцера он получил в девяносто четвертом, и в том же году, через пару месяцев, покончил с собой. Он попал в знаменитую ловушку Сьюзан Зонтаг: снимал человеческое страдание, полное вчувствование в которое предполагает, что ты должен разбить свой фотоаппарат к чертям. Хотя, судя по его предсмертной записке, волновали его, по большей части, счета.
Почему мне снился именно он? В такой важный момент моей жизни в голове вдруг всплыли не близкие люди, не жертвы моей жестокости, а фотограф, о котором я прочитал в журнале. В конце сна мне стало очень холодно, и я выглянул в окно, и увидел, что наступила зима, и хлопья снега медленно опускаются на землю.
Я проснулся, дрожа от холода, взглянул вниз и увидел, как моя соседка обмахивается самодельным веером из газеты, обливаясь потом. За окном светило яркое солнце.
Сначала я подумал, что я заболел, затем мне стало страшно — я был холодным. Обыкновенно, когда у меня возникает температура, то начинают гореть щеки, но щеки мои были холодны как лед, и лоб тоже.
Строго говоря, я был холоднее трупа — холоднее комнатной температуры, это физиологически (а, может, и физически) не совсем возможно. Таким было мое первое искажение. Я лежал в постели, укрывшись одеялом, и дрожал от холода. Соседка спрашивала, не заболел ли я, а я боялся, что она прикоснется к моему лбу, и все поймет. Но что поймет? В этом я не отдавал себе отчета.
В конце концов, я слез, налил кипяток в атмосферный поездной стакан с подставкой. Ноги, хотя и казались окоченевшими, шли так же, как и всегда. Зато мои руки не грелись о горячее стекло, тепло его не передавалось мне.
Я сразу понял, что это навсегда. На общей теории энергии нам объясняли: такие искажения происходят, когда душа слишком затемнена, и затем их нельзя исправить даже в том случае, если душа изменит свое агрегатное состояние. Это отметки, свидетельства, карта грехов — такие вещи не обнуляются в случае раскаяния.
Сейчас я практически не замечаю собственного холода, да и другие обращают на него внимание лишь по первости, но тогда изменения моего тела воспринимались остро, со страхом, как потеря чего-то важного.
Впрочем, всего пару дней. А последняя часть путешествия помнится мне уже очень смутно, потому что в поезде я умудрился подхватить химеру. Впрочем, я получал именно то, что я заслужил. Следовало весьма постараться для того, чтобы довести свою душу до подобного жалкого состояния. Плюс к тому, как говорят: если в старой табакерке век не держат табака, заведется в табакерке черт-те что наверняка.
Мое черт-те что настигло меня в ночь перед приездом во Владивосток, пока поезд несся мимо бесконечных лесов, по огромному, неописуемому и непринимаемому разумом пространству.
Я не спал, отчаявшись согреться уже не лежал под одеялом, а только смотрел в окно, считая редеющие огни.
Затем я почувствовал толчок в груди, почти такой же, как от темного ритуала, который вытаскивает душу. Я перевернулся, на глазах выступили слезы. Я спал на верхней полке и взгляд упирался в багажную, по которой скакали огни, расплывавшиеся все быстрее и быстрее.
Затем мне стало все равно, боль ушла, как и ощущения, захотелось воды, и я выпил все, что у меня было, а затем отправился в уборную, лакать техническую воду из раковины.
Я больше не паниковал.
Я был там, где и должен был оказаться. Недостаток воды воспринимался единственной по-настоящему значимой проблемой.
С поезда во Владивостоке сошел уже не я. Владивосток, прекрасный город, я помню крайне слабо — яркими картинками, но более всего — плеском волн. Не знаю, где я жил, и как, однако отчетливо помню, что питался сырой, пойманной мною рыбой. По счастью, создание, доставшееся мне, перво-наперво не обладало никаким разумом, а значит и подавить меня надолго оно поначалу не могло. В те первые моменты, я его уже в некоторой мере осознал — что-то рыбное, насекомоподобное, рептильное, странное.