По-настоящему я пришел в себя через полтора месяца. Я был под водой, и вдруг отчетливо стал задыхаться. Когда я вырвался из-под толщи воды, оказалось, что я нахожусь довольно далеко от берега. Меня охватила естественная в такой ситуации физическая паника.
Химеру внутри я отчетливо чувствовал — что-то склизкое ворочалось в груди, иногда стучалось маленькими лапками, словно бы в мое сердце. Я получал именно то, что заслужил, и хотя это ни в коей мере не облегчало мою участь, я ощущал странную правильность происходившей со мной перемены. Потерял человеческий облик — значит потерял человеческий облик. По счастью, мне не грозила смерть от обморожения, да я и сомневался, что существо даст моему телу утонуть. Я медленно поплыл в сторону берега, а, когда выбрался, почувствовал себя абсолютно обессиленным. Злые приморские ветра колотили мне в спину, но холоднее, чем я есть, я уже не мог стать.
Я был в той же одежде, в которой вышел из поезда, бумажника с оставшимися деньгами при мне не было. Имелось золотое кольцо Риты, его я, обсохнув к утру, и загнал в ломбард. Странное дело, есть совсем не хотелось, как и думать, чем я питался. В одном ухе слышалось настойчивое, странное жужжание, и, как бы я ни устраивался — от этого жужжания я не мог заснуть. Я знал, что начало болезни далеко не всегда бывает таким стремительным. С другой стороны, и просветление могло растянуться довольно надолго. Не имелось никаких строгих правил, счет мог идти на минуты, счет мог идти на десятилетия.
Здорово, конечно, купаться в море, уподобляясь первожизни, вышедшей из воды, но мне требовалось вернуться домой — туда, где я все знаю. Оправдано предполагая терапевтический эффект родных стен или, хотя бы, родных пейзажей — я должен был отправиться домой, чтобы зацепиться за себя. Хотел затеряться — и потерял себя. А теперь необходимо было себя найти.
Пока я был во Владивостоке, беспамятство, мелкими приступами, все еще накатывало. Я старался свести к минимуму свое пребывание в этом прекрасном городе, запомнившимся мне высокими подъемами, сильными ветрами, изумительным морем и индустриальными пейзажами, смешанными с обаянием курортного города.
В конце концов, я позвонил Андрею Николаевичу — незадолго до моего отъезда у него, наконец, появился мобильный телефон. Я молчал в трубку, и он спросил:
— Сулим?
Как можно более драматическую паузу я завершил тихим:
— Да.
— Я понимаю, ты испугался.
— Я испугался, и запаниковал, и все такое.
— Ты вернешься домой?
— Рита умерла.
— Да, она умерла, Сулим. Никто тебя ни в чем не обвиняет.
Он говорил спокойно, но я ни в коей мере не мог утверждать, что Андрей Николаевич говорит честно.
— Я испугался, что из-за этого вы подумаете, что я...
— Я так не думаю.
— Я спал, а когда проснулся, она уже была почти не теплая.
— Там были следы темной энергии. Может быть, она пыталась провести какой-то ритуал, и он прошел неудачно.
Он словно сам подсказывал мне нужные ответы, но я не собирался играть по его правилам.
— Я вернусь осенью, — сказал я. — Как у Ромы прошел выпускной?
— Все хорошо. Вроде бы весело. Рома сейчас в Индии, с Нихилом.
— Ого.
— Да, уехал на пару недель. Ты ведь должен зарегистрировать свою тайнопись, Сулим. Где ты сейчас?
Вдруг, повинуясь какому-то странному, тоскливому чувству в груди, я сказал:
— Я подхватил химеру.
— Что?
— Не знаю, когда. Может быть, я виноват в смерти Риты.
Голос его переменился. Если раньше Андрей Николаевич подозревал меня, то мое признание будто обезоружило его. Теперь он думал: мальчик убил троих абсолютно темных из самозащиты, получил страшную болезнь души, и, может, своего следующего убийства он уже не помнит.
— Ты должен обратиться ко врачу.
— Я боюсь, — сказал я.
— Сулим, тебе нужно вернуться. Мы должны поговорить.
— Спасибо вам, Андрей Николаевич, за все. Я думаю, я правда вернусь, но я не могу вам сказать, когда.
И я повесил трубку. Нужное впечатление я произвел и радостно выдохнул, а потом из носа у меня полилась вода, и я стоял в телефонной кабинке, ловил ее в ладонь, и это было так удивительно, что даже почти не страшно. Я все вспоминал и вспоминал красивое стихотворение Лорки, и не мог вспомнить. Отчего так горька вода морская?
Необходимо было возвращаться. И, пожалуй, существовал только один человек, которому я мог бы быть полезен так же, как он был бы полезен мне. Безусловно, Коля Зотов.
Старой тетрадки, зачарованной на связь с одноклассниками у меня больше не было — не было ничего моего, я не знал, есть ли у Коли мобильный, а домашняя телефонная связь во внутренних мирах не работала или работала странно (можно было услышать кого угодно, и совсем не обязательно, что вам понравятся эти звуки). Оставалось только заявиться к Коле домой.