Конечно, рациональная мысль (меня обманывают, это все неправда, череда глупых совпадений) крутилась в голове, но я отгонял ее, как отгоняют комаров приятным летним вечером.
Андрей Николаевич, отхлебнув свой черный горький кофе, вдруг сказал:
— Но есть еще убийство.
Я взглянул на него, потому что в таких случаях, как я это уже понял, нельзя отводить взгляд.
— Он хотел навредить моей приемной маме, — сказал я.
— Я посмотрел его воспоминания. Я тебя не виню, ты защищал дорогого тебе человека. А большая сила — это и много возможностей использовать ее неправильно.
— Я не хотел, чтобы он именно умер, — сказал я. — Я только хотел, чтобы ему было больно.
Андрей Николаевич кивнул.
— Тебя научат это контролировать. Что ты еще умеешь?
— Не очень многое, — сказал я. — Но мои желания иногда сбывались. Не всегда правильно, но сбывались.
— Ты причинял людям вред раньше?
Такое уже случалось. Я покачал головой, и Андрей Николаевич сказал:
— Ты не должен себя винить. Это случается со многими полукровками. Контролировать это сложно. А искать таких, как ты, тоже непросто — ты маскируешь свою силу под естественные события, совпадения. Но ты не виноват, это точно.
Я отвел взгляд, старательно вперился в темные, лишенные всякого выражения глаза нарисованного клоуна.
— Что со мной будет дальше?
— Ничего плохого! Ты будешь жить в моей семье, если тебе, конечно, у нас понравится. А осенью ты пойдешь в школу, как все другие перфекти в твоем возрасте. Мы вовремя тебя нашли.
Я улыбнулся той самой очаровательной улыбкой, которая взрослым обыкновенно нравилась.
— Я бы хотел пожить у вас, правда. Я благодарен, что вы объяснили мне всякие вещи, которые вызывали у меня страх. Мне стало легче.
Он улыбнулся в ответ, искренне, белозубо, и мне даже показалось, что вокруг стало светлее. Такое могло быть — настроение и даже личность перфекти влияет на окружающую среду. Но в тот момент для меня это не было тонкостью силы — только сказочной деталью.
Когда Андрей Николаевич закончил с едой, мы вернулись в машину. Он взял еще пару пакетов вредной еды для детей, и приятный, вызывающий аппетит запах перебил запах елочки.
Пакеты стояли на сиденье рядом со мной и мне, конечно, захотелось есть.
Постепенно шок проходил — я больше не чувствовал, что мир перевернулся и ухнул вниз, как мяч в полете. Андрею Николаевичу следовало скорее нравиться, поэтому я начал несмело ему улыбаться. Конечно, я думал: он ведь может прочесть мои воспоминания, и тогда он узнает про воспитательницу и про все такое. Но я не был уверен, что для него это будет легко.
Я много и беззастенчиво вру, а если меня раскрывают, я обыкновенно говорю: ну и ладно. И выдумываю, подчас, новую ложь. Однако Андрей Николаевич имел надо мной такую власть, какой никто прежде не имел. Он наверняка мог больше, чем я, он мог проникнуть в мою голову и узнать всю самую правдивую правду. А правда, здесь мое искреннее убеждение не слишком сходится с известным афоризмом, это нелегко, и неприятно. Мне правда всегда казалась голой, я ощущал ее наготу болезненно, как незащищенность.
Я не люблю говорить правду даже тогда, когда безразлично, истинно ли сказанное утверждение.
Андрей Николаевич вызывал у меня тревогу: первое существо, подобное мне, первый, кто был выше, чем я: не только старше, взрослее — могущественнее. Это раздражало меня, и в то же время он нравился мне — той легкостью, с которой обращался с собой, таким сильным.
Ночь продолжалась, и, если в центре Москвы, текущие мимо нас огни, орошали ее золотом и багрянцем, то чем дальше мы отъезжали от города, тем темнее становилось вокруг, и вот уже проносятся только редкие фонари и старенькие остановки с жестяными крышами.
— А что именно я могу? — спросил я.
— Теоретически — все, — сказал Андрей Николаевич. — Но так бывает редко. По большей части, все дело в склонностях.
Он тоже немного расслабился, и я почувствовал, как он меняется, сами движения стали мягче, как у большой кошки.
— А были те, кто могли все?
— В полулегендарные времена. Безусловно, те, кого древние считали богами, это перфекти, просто особенно могущественные. Перфекти долгое время управляли людьми открыто, а затем тайно.
— А сейчас?
— А сейчас вообще — никак.
Андрей Николаевич выглядел раздраженным, мысль он не продолжил, и я не стал настаивать.
— Словом, — сказал он. — Перфекти сейчас осталось совсем мало. По большей части, мы занимаемся тем, что обслуживаем наше маленькое общество.
Бессмысленная, но сама из себя прорастающая жизнь.