Не скучай, надо еще немного потерпеть, а потом наступят веселые времена, и все станет реальным как никогда."
Таковы были плоды моих неясных размышлений о гипернормализации. Все должно стать реальным.
Я не знал, выйдет ли спасти Максима, но подумал отчего-то, что с Максимом будет проще, чем со мной самим. Я не сидел на темных эликсирах, умудрялся не использовать темные ритуалы (если не считать работы), и даже химера на некоторое время затихла. Но я был холодным, и каждый, кто прикасался ко мне, знал, что я испорчен безвозвратно.
Ну да ладно, так ли уж сильно меня это волновало? Фантазмы прошлого и будущего почти не имеют значения в мире реального.
Осенью мы встретились с Ромой. Он не так давно приехал из Индии — провел там куда больше времени, чем собирался. Он отлично загорел, выглядел счастливым и сказал, что подтянул хинди.
— Бхай, — сказал он мне. — Это брат.
Первое слово, которое он там выучил.
Я обнял его, и Рома отшатнулся.
— Ты как лед, — сказал он, затем схватил меня за руку.
— Как мясо из холодильника.
— Все, спасибо, хватит комплиментов.
— Я видел храм богини Кали. Кали означает "черная".
— Я очень рад, что ты вернулся.
Он выглядел нормальным. Загоревший, улыбчивый и совершенно не хрупкий.
— Как Академия?
— Тяжело, много боевки, но мне нравится.
Мы помолчали. Затем Рома сказал:
— Папа хочет, чтобы ты вернулся домой.
— Сейчас я не могу.
— Чем ты сейчас занимаешься?
— Шестерю на Колю. Ничего особенного.
— А я теперь нормальный. Со мной не происходит ничего-ничего ненормального.
Я рассказал, что происходит со мной. Рома смотрел на меня своими тигриными глазами и долгое время молчал. Затем он сказал:
— Сулим, ты абсолютно темный, а я скоро буду с такими бороться. Это значит, что мы больше никогда-никогда не будем друзьями?
Я засмеялся.
— Не говори глупостей, — сказал я. — Мы абсолютно всегда будем с тобой самыми лучшими друзьями. Сулим Роме бхай-бхай.
Следовало бы добавить со злодейской интонацией: особенно, дескать, если ты станешь комитетчиком, Рома — мне нужны такие друзья.
Но в тот момент думал я совсем не о том — мне хотелось успокоить Рому, потому что он, наконец, выглядел нормальным, и всякое нездоровье в нем, если не исчезло, то затаилось. Я этому обрадовался
Я налил Роме чаю и сказал:
— За последний год я совершил довольно много значимых ошибок.
— И ты их исправишь? — спросил Рома с такой большой надеждой, что уголки его губ невольно поползли вверх.
— Да, — сказал я. — Почему бы мне их и не исправить?
Глава 17. Первый из нас
Когда я задумываюсь о смерти, то невольно во мне борются Герострат и Периандр. Забыть Герострата оказалось невозможным, однако имя его покрыто несмываемым позором. О Периандре известно в широких кругах гораздо меньше. Наиболее забавной представляется легенда о смерти.
Дескать тиран Периандр настолько боялся, что могила его подвергнется разграблению и поруганию, что задумал идеальный план. Итак, он приказал двоим своим солдатам убить первого встречного на Сикионской дороге ровно в полночь (что уже говорит о весьма печальном состоянии государства времен Периандра, солдаты ведь не задавали вопросов). Затем еще четверым солдатам он приказал убить тех двоих, которые будут возвращаться в Коринф. Эти четверо солдат тоже не выразили ни удивления, ни гнева по поводу убийства своих товарищей, а, может, их удивление и гнев не сохранила история. Впрочем, неудивительно, ведь этих четверых, которые убили тех двоих, что убили Периандра, тоже убили. Периандр приказал восьмерым воинам убить тех четверых примерно в два часа ночи. Итак, могила Периандра осталась тайной, сохраненной с помощью нехитрой арифметической схемы.
Периандр был, по большей части, забыт, но, во всяком случае, он пребывает в покое.
Хочу ли я покоя? Нет, нет, покоя я не хочу. Пускай мое имя еще долго будет у людей на устах, его можно трепать как угодно, можно даже разграбить и осквернить мою могилу, я, собственно говоря, не в обиде. Бояться исчезновения собственного неповторимого я — неотчуждаемой, в сути своей, вещи, естественно, и нам остается лишь стремиться сохранить отголоски своего я среди тех, кто остается жить.
Желательно, конечно, оставить по себе добрую память, однако чудовищные преступления даются несовершенному роду человеческому много легче, чем прекраснейшие благодеяния. И на каждую Мать Терезу, найдется своя Красноуфимская Волчица, а на каждую сатьяграху — своя мировая война.
Лично я никогда не записывался в святые, а если и да, то не слишком надолго.
После возвращения в Москву, жизнь несколько приостановила течение свое, я имел что-то в голове, но все больше абстрактные планы. У меня имелась неплохая работка, я привык к тому, как я холоден, и рыбная насекомоподобная змея (как я ее называл) не особенно беспокоила меня, разве что иногда в носу пузырилась вода морская. Иногда мне казалось, что я засыпаю на ходу, но, по большей части, в хорошем смысле. Вполне возможно, что некоторое сновидное состояние мое было вызвано перегрузкой из-за присутствия химеры, организм много отдыхал. Рутина обладает весьма соблазнительным свойством — она затягивает, позволяя существовать в экономном режиме, на автопилоте. И все же, отчасти, мне казалось, что я умираю.