То и дело в голове крутились строчки из "Остановки зимним вечером у леса" Фроста..
"Лес чуден, темен — глянь в глубину.
Но прежде все долги верну.
И много миль, пока усну,
Так много миль, пока усну."
Так много миль, пока усну. Впрочем, перевод не передает некоторой жути оригинала:
"The woods are lovely, dark and deep,
But I have promises to keep,
And miles to go before I sleep,
And miles to go before I sleep."
Потемки кладбищенского мира оставались очаровательными, но темными и глубокими. И, в общем-то, я мог предположить, что со мной будет дальше. Однажды я встретил Артура — он работал не на Зотовых, а на их ушлых конкурентов и, кажется, занимался чем-то по-настоящему серьезным.
Артур сидел в кафе и потягивал апельсиновый сок, его лицо мало что выражало. Он чертил нечто на блокноте перед ним, разнообразные символы, а где-то за окном, в дождевом облаке, задыхался человек, вокруг него уже столпились. Я сидел к Артуру довольно близко и сразу понял, что это его работа. Артур глянул на меня и подмигнул, затем вернулся к своему занятию, перевернул страницу и принялся чертить новые символы. Человек медленно, неловко встал. Я подсел к Артуру.
— Пугаешь народ? — спросил я.
— Нет, только одного дебила припугнуть надо, — ответил Артур. Он протянул мне руку, с неким вызовом. Я пожал ее и заметил на его предплечье длинные, гноящиеся язвы, похожие на воспаленные царапины. Артур внимательно посмотрел на меня, потом сказал:
— У тебя гость. Знаешь?
— Да. А ты один живешь?
Он засмеялся, потом кивнул.
— Тебе не повезло, — сказал Артур. Но у меня возникал вопрос, кому из нас не повезло больше. Артур выглядел больным.
— Почему не остановишься? — спросил я.
— А с чего ты решил, что остановишься?
— Если захочу.
В тот момент я был в себе просто чудовищно уверен. Внезапно Артур хлопнул меня по плечу.
— Не мы с тобой первые, не мы последние, — сказал он. Я посмотрел в его глаза: это были глаза человека, который вот-вот сойдет с ума окончательно. Одной рукой Артур вслепую продолжал чертить символы.
— Ты, кстати, уже холодный, — сказал он.
— А у тебя как обстоит дело с этими неудобствами?
Мы почему-то избегали слов "искажение", "химера", "темная магия".
— Иногда пена изо рта по утрам идет, а так ничего.
— А язвы?
— О, это они.
Со стороны наш диалог казался совершенно абсурдным, прямиком взятым из какого-нибудь авторского кино, тем более модного, чем более бессмысленного.
— Слушай, — сказал мне Артур. — Она — ад при жизни.
Она — темная магия, энергия.
— Но она прекрасна, — добавил Артур и облизал пересохшие губы. — И лучшее нее ничего нет.
То был его собственный набор метафор: наркомания, паранойя. То, что подходило лично ему. Я ощущал это по-другому — как власть, потому что именно власть давала мне наибольшее удовлетворение. И как слабоумие, потому что именно оно пугало меня более всего.
От власти сложно отказаться, даже если она приносит с собой горе.
Артур захлопнул свой блокнот, я глянул за окно — там больше никакого столпотворения не было, только морось дождя. Он ушел, не прощаясь, и я подумал, что, может быть, я вижу его в последний раз.
И в действительности, меня взбодрила смерть, правда, не смерть Артура (как звучит-то). Невезучий Леша Голицын разбился на машине. Добрый, спокойный, совершенно не впечатляющий мальчик, на которого я практически не обращал внимания в школе — он был первым из нас, кто покинул сей мир, да еще и таким абсолютно неволшебным образом. Смерть одноклассника удивляет, пожалуй, больше смерти учителя или коллеги. Именно с этого момента начинаешь думать: кто-то открыл счет.
Я почему-то никогда не представлял, что Леша Голицын настолько невезучий. Ему было всего девятнадцать лет. Новость я узнал от Ромы. Он сидел у меня на кухне и раскачивался на стуле, рассказывал, как у него прошел день, и в конце вдруг добавил: