— А еще Леха Голицын, он умер.
— Что?
— Разбился по дороге домой.
— В смысле?
— Ну вот просто авария случилась.
— Обычная?
— Обычная. Там водитель грузовика заснул за рулем, или как-то так. Было поздно.
Рома сказал это буднично, как бы демонстрируя свою стойкость к таким вещам, каковую должна была воспитывать в нем Академия, а потом расплакался.
— Бедный, бедный Леша, — говорил он. — Наверняка его тело долго собирали. Интересно, как его восстанавливали?
— Тебе нужно было идти работать в похоронное бюро, — сказал я. — Так и что? Когда похороны?
— В пятницу, — сказал Рома, вытирая слезы. — Ты же придешь?
— Конечно. А где он работал? Чем занимался?
— Я не помню, — сказал Рома и виновато посмотрел на меня. — Вроде бы торговлей артефактами. Он же никогда не был особенно бедовым, или особенно умным, или особенно...
— Да, я тебя понял.
Рома сказал:
— И смерть, смерть забрала его первым!
— Не перегибай палку, ладно?
— Ты холодный, как лед, Сулим, и ты не знаешь, как это ужасно. Представь, как сейчас его родителям! А представь, как его собирали! По частям! Голова наверняка отлетела!
Вот эта двойственность меня всегда в Роме поражала. С одной стороны, казалось что он искреннее переживает за близких Леши, думает о его смерти, с другой стороны, сложно было не заметить его экзальтацию по поводу тела.
Базовая двойственность европейской культуры — душа и тело — у Ромы проявлялась как-то особенно ярко и патологично.
В конце концов, он сказал, с совершенно неопределимой интонацией:
— Обязательно пойду на похороны.
— Я думаю, все придут. Это же первые похороны.
— Как цинично, Сулим.
Рома облизнул губы, потом сказал.
— Хотел бы я, чтобы он был жив.
— А зачем? — спросил я.
— Что?
— Ну, общался ли ты с ним? Думал ли о нем?
Рома покрутил пальцем у виска и сказал:
— Просто так.
Впрочем, в этом его "просто так" было больше странной, вывернутой, но искренней доброты, чем я когда-либо мог себе позволить.
Вечером заглянул Коля, он собирался забрать товар. Мы спустились в лабораторию и вынесли ящики.
— Слышал? — спросил он.
— Про Лешу? Это печально.
— Да уж, во жизнь. Все под Богом ходим. Слушай, а ведь Макс давно тут не появлялся. Может, и с Дроном поговоришь? Он реально много пьет. Заодно про Лешу ему скажешь. Знаешь чего, ты ему соври, мол, Леха пьяный был. Я волнуюсь, блин. У него тайнопись — огонь. В смысле как-нибудь квартиру спалит.
Я был не против побеседовать с Дроном. Хотя мы жили совсем рядом, за все это время я его только пару раз видел.
Мама Дрона проводила меня к нему. Он лежал в своей комнате, прямо на полу, и прикуривал сигарету от искры между пальцами (тайнопись его действительно была огнем, буквально).
— Отвали, Сулим, у меня депрессия.
Я сказал:
— Это печально. Но у меня новости еще печальнее.
— Какие?
— Леша Голицын умер.
Дрон приподнял голову, затем посмотрел на меня недоверчиво, словно бы не сразу понял, кто это.
Я сказал:
— Рыжий.
— Точняк.
Я переступил через него, подошел к окну и распахнул его.
— Тебе надо сходить на похороны.
— Ага, — сказал Дрон. — Развеяться.
Он хрипло, с каким-то собачьим призвуком, засмеялся. Я сел на стул. Комната Дрона производила какое-то странное впечатление: архаичный меблированный кошмар.
— Чего пьешь? — спросил я.
— А твое какое дело?
— Скучно тебе?
Он с некоторым изяществом выбросил в окно недокуренную сигарету.
— Никогда так не делай, — сказал я. — Пожарная безопасность это тебе не шутки.
— Мне скучно, — сказал Дрон. — Скучно живем.
— Согласен с тобой.
— Вот чем я могу заняться? Мелким криминалом, как вы с Колей?
— Да ты его лучший друг, мог бы и до авторитета дорасти.
— Выпьешь?
— Нет, спасибо.
— Тогда давай хоть покурим.
Неохотно я взял у него сигарету, мы устроились у окна. Вечерело, небо было беззвездное, но погода в мире вечного лета не могла быть совсем уж паршивой (хотя в кладбищенском мире она и оставалась менее стабильной, чем в замкнутых внутренних мирах богачей).
— Все это бессмысленно. Я родился в другое время. Вот родился бы я, не знаю, чтоб пойти на войну, да. Великую Отечественную. Или вот Гражданскую.
Я сказал:
— Но ты можешь. Война идет.
Дрон посмотрел на меня с некоторым недоверием.
— У сапиенсов идет война, — сказал я. Дрон выругался.
— Ты мог бы быть одним из немногих перфекти, которые в ней поучаствуют, — сказал я. — Подал бы другим пример. Подумай, у нас тут особо не погеройствуешь. Ты мог бы пойти в Комитет, но что тебе тогда, ловить Колю?