— Да никто особо и не ловит никого, — сказал Дрон. — Все, блин, все куплены. Идиоты.
Надо сказать, речь его мне приходится передавать мягче, в самом деле оценка Дрона была куда экспрессивней
Дрон из тех людей, у которых все, согласно известному политическому мему, больные и не лечатся. И только Дрон один всегда красивый в белом пальто стоит. Оттого он, по-видимому, и пил — в нашем мире просто негде было в белом пальто красивым постоять.
Он вдруг сказал:
— Я ненавижу сапиенсов. Они же батю убили. И что мне теперь, их любить?
— Нет, — сказал я. — Но научись у них воевать.
— Вот как они могли его убить? — спросил Дрон. — Они же скот.
— В корне с тобой несогласен. Сапиенсов много, политика у них сложная. Раньше тебе достаточно было знать пару влиятельных семейств, чтобы понимать, что происходит. А теперь нужно разбираться. Каждый преследует свои интересы. Вот война, к примеру. Война на южных границах России, однако в ней сошлись интересанты из ближневосточных монархий, американских корпораций и европейского политического истеблишмента. Съездил бы, раз тебе делать нечего. Я думаю, это небесполезно. Я, кстати, уверен, что там есть перфекти из-за рубежа. Хотя бы в гомеопатических количествах.
— Да такая же чушь, как и все остальное.
— Там настоящая жизнь, — сказал я. — Определенно более настоящая, чем в этой комнате.
Дрон на мои слова, по-видимому, не обратил особенного внимания, но я не расстроился. Я знал, что заняться ему нечем, и он от этого страшно тоскует. А война — место для героя.
Утром ко мне снова забежал Коля.
— Ну ты поговорил? — спросил он, между делом, передавая мне заказ и ингредиенты (частью весьма неприятные).
— Да, — сказал я. — По сути, это все от безделья.
Коля улыбнулся, он был со мной согласен. В отличие от Дрона, Коля был приземленный человек, практичный, не без амбиций, но даже амбиции его строго опирались на реальность. Таким хорошо живется всегда, а если уж невмоготу стало — всегда можно превратиться в собаку и побегать за мячиком.
Широкой улыбкой Коля продемонстрировал пару искусственных зубов, затем цокнул языком и сказал:
— Эх, жизнь, жизнь.
Снова, видать, вспомнил о похоронах Леши. Несмотря на несколько опасный образ жизни, который мы вели, Коле еще не случалось хоронить по-настоящему дорогих людей. И это тоже демонстрирует импотентность мира перфекти — возможно, как раз лучше всего.
На похороны мы приехали в Рязань, откуда Леша был родом. Ах, Есенинская, занесенная снегом, белом-синяя Рязань. Нам предстояло снова нырнуть в искусственное лето, но мы с Ромой наслаждались снегом по дороге.
— Там будет Лида, наверняка, — сказал Рома.
— Конечно, — ответил я.
— Волнуешься?
Рома, судя по всему, очень волновался. Он был несколько более обыкновенного взвинчен. Я сперва думал, что мы едем на кладбище, однако Рома объяснил, что обыкновенно перфекти хоронят своих мертвых у себя.
— Чтобы абсолютно темные вроде тебя не разворовали могилу в поисках ингредиентов.
Я проглотил свой язвительный комментарий, а Рома кивнул сам себе.
— А отпевание? — спросил я.
— Не знаю, — Рома пожал плечами. — По-моему, у него не религиозная семья. А ты религиозен? Как же "ворожеи не оставляй в живых"?
Я сказал:
— Господь сильнее зла, а значит сильнее меня, а я верю в силу. Что там, кстати, по поводу меня и Риты?
— Слухи ходят, но обвинение-то не предъявлено. Хотя Сережа, если будет, наверняка тебе двинет.
— Ссыканет.
Рома засмеялся, его всегда поражало, когда я употреблял какое-нибудь подобное слово.
Это были очень странные похороны. Поместье Голицыных выглядело небогатым — в сравнение не шло, во всяком случае, с поместьем Софинских. В нем не имелось архитектурных изысков, но своеобразный уют присутствовал. Дом напоминал дачу из тех, что хорошо шли под сдачу годах в восьмидесятых.
И в этом летнем дачном доме, светло-желтом, залитом солнцем, мы прощались с Лешей. Я никогда прежде не был на похоронах перфекти и не знал, где зароют гроб. Пока гроб стоял на длинном столе в гостиной, из серванта на него глядели стеклянные статуэтки, а мягкий солнечный свет заливал тело, придавая ему еще больше мертвенности. Окно было открыто, и белые занавески слегка колыхались.
Странное безумие плескалось в этом образе: большие окна, люстра с эмалированным плафоном, украшенным цветами, книжные шкафы и кадки с растениями, нежность кружевных штор: все в голубых, ассоциирующихся с Рязанью, тонах. Иногда прямо "синь сосет глаза". И, в то же время, гроб. Зеркала не завесили, не прикрыли красоту и уют — гроб просто стоял, будто являлся органичной частью всей этой легкой дачной жизни. Для меня это выглядело диковато, но кто я такой, чтобы осуждать?