Я выразил свои соболезнования чете Голицыных, затем передал их безымянному деньги, чтобы не смущать скорбящих.
— Когда похороны? — спросил я у Фимы, который гонял безымянных, чтобы те побыстрее накрыли стол на улице.
— Ночью, — сказал Фима. — Так принято. День — это жизнь, а ночь — это смерть.
Было в этом что-то печальное. Пускай, мол, поживет еще — или мы сделаем вид, что он еще жив. Что-то печальное и жуткое, как в индонезийских обрядах с поздними похоронами. Мы приехали одними из первых, я поболтал с Максимом. Спросил его, поступил ли он, и Максим сказал, что планирует поступать летом.
Вдруг, с каким-то безграничным доверием и без желания спорить, он спросил меня:
— А почему вообще юрист?
Я пожал плечами.
— Чтобы завоевать мир.
Максим не засмеялся, только глянул в сторону Леши.
Лида приехала чуть позже, вместе с Толиком и Стасом. Все-таки похороны, длящиеся весь день, это весьма удобно — успеют все. Толик хлопнул меня по плечу, а Стас сказал:
— Ну что, сучара, выпустимся, и посадим тебя.
— А за что? — спросил я.
— Уж найдем, — сказал Стас и тоже хлопнул меня по плечу, а затем без перехода добавил:
— Бедный Леха.
— Да уж, — сказал Толик. — Мы живем, чтобы завтра сдохнуть.
— Это тебя чему-нибудь научило? — спросила Лида.
— Нет, — сказал Толик. — Пойду курну, а потом гляну на него. Жалко чувака.
— Жаль, — согласился я. Лида посмотрела на меня пронзительно. Поговорить мы смогли только часа через два. Лида, полукровка, которой было так же неловко, как мне, вызвалась помыть тарелки вместе с безымянными. Я застал ее на кухне, она вытерла руки о вафельное полотенце, развернулась ко мне.
— Какой ты урод, — сказала она.
— Но ты не особенно переживала.
Лида покачала головой.
— Зачем?
— И правда, зачем. Бессмысленный вопрос.
Она взяла со столешницы кольцо с крупным бриллиантом и надела, как мне показалось, несколько демонстративно.
— Выходишь замуж? — спросил я.
— Да, — сказала она. — Может, летом.
— А зачем?
— И правда, зачем. Бессмысленный вопрос, Сулим.
Она собиралась уйти, я мягко взял ее за руку.
— Не будем устраивать сцену на похоронах, — сказала она.
— Конечно, не будем, милая Лида. Я хочу увидеться, поговорить.
— Зачем мне твой лживый язык, ты же засовывал его в бабулю, а теперь треплешь им, что ты ее не убивал.
Отповедь была по-настоящему злобной, но я только спросил:
— А что, общественный консенсус достигнут?
— Если хочешь знать, Стас считает, что это было самоубийство.
Я коротко поцеловал ее в щеку.
— Это благодарность? — спросила она. — Тогда она не по адресу.
— Не могу забыть школьную любовь, — сказал я.
Лида мягко отстранила меня, не оттолкнула, но надавила на мои плечи с упрямством.
— Все, игры кончились, я почти замужем. Да и у нас с тобой толком ничего не было.
— Да? Значит, Стас стал интереснее, чем был.
— Когда он готовит завтрак, то ему всегда попадается яйцо с двумя желтками, — сказала она.
Лида вдруг обернулась, поглядев на то, как безымянные продолжают мыть посуду.
— Видишь, какими мы стали. Не обращаем на них внимания, выясняем отношения, как будто их здесь нет.
Пожалуй, Лиду нельзя назвать по-настоящему высокоморальным человеком. Она часто говорила, что для нее все серое. Думаю, серым для нее был и я, и Стас. В самом Махатме Ганди она нашла бы недостаток, в то время как, скажем, в Теде Банди Лида могла найти пользу, положительные моменты. Этот моральный дальтонизм всегда раздражал в ней Стаса, я знаю. А мне он нравился. Так как, в определенной мере, уравнивал нас со Стасом.
И наши отношения не являлись для Лиды ни черными, ни белыми — они, как и все, находились в серой зоне. Благодаря этому я знал, что смогу провести с ней, по крайней мере, еще одну ночь.
К сумеркам я, наконец, решил подойти к гробу. У гроба мы встретились с Сережей, он поглядывал на Мирослава, обнимавшего Натали Шлегель. Я прозрел здесь некоторую любовную драму, но не стал ее обозначать. Сережа посмотрел на меня, пропустил к гробу.
Леша выглядел странно, мертвенно, на себя он похожим не казался, и на его лице видны были следы посмертного макияжа. Из-под застегнутого воротника выходила нить — возможно, голову действительно оторвало.
Я никогда не обращал особенного внимания на Лешу: простой, добрый парень, с ним периодически случались дурацкие вещи, которые не случались больше ни с кем. Однажды он поскользнулся и рухнул в мусорный бак, как бывало, мне казалось, только в кино.
Теперь Леши не было, он ушел, и я не знал, куда. Осталось тело: потерявшие блеск волосы, старательно накрашенное ради иллюзорного сходства с живыми лицо. Совсем еще молодой человек — ему полагалось прожить еще, по крайней мере, два раза по столько же, сколько ему было сейчас.