— Я обещаю, — сказал Рома и накрылся пледом. Он спал или делал вид, что спит. В конце концов, и я сам незаметно для себя задремал. Очнулся я часа в три, Ромы не было, и я пошел его искать. В доме присутствовало множество людей, но, вместе с тем, было на удивление тихо. Может быть, дело в каком-то ритуале. Я спустился вниз, собирался идти к яблоне — ожидал найти Рому там. Но в гостиной горел свет, и я заглянул туда. На столе, где стоял гроб, сидела Олли, а Рома ее целовал — страстно, сильно, так, что руки ее скользили по гладкой деревянной поверхности.
Было в этой внезапно возникшей страсти что-то патологичное: сублимация Роминых девиаций так точно, а вот что двигало тогда Олли я и до сих пор не знаю.
Так или иначе, я решил, что происходит меньшее зло, а потому оставил их наслаждаться друг другом. По пути завернул на кухню, налить себе чаю, и увидел Стаса. Он сидел за столом с бутылкой водки и глядел на мотылька, бьющегося о стенки плафона, пойманного, обреченного мотылька.
— Сосался здесь с моей невестой, сучара?
— Нет, — сказал я. — Не получилось.
— Хвалю за честность.
Я сел на стул перед ним. С лица Стаса не сходила улыбка. Он сказал:
— Смерть — это херня. В его случае — минута, и все готово. А вот гемор с похоронами — это уже по серьезу.
— Ужасно, — сказал я. — Речи на похоронах не твой конек.
— То ли еще будет. Как думаешь, сколько похорон своих одноклассников ты успеешь посетить?
— Мне не нравится ни один ответ.
— Я думаю, что я посещу все. Я ж везунчик! Я буду последним! Первый — самый невезучий, а самый везучий — последний.
Стас махнул рюмку, мотылек на секунду затих, напуганный этим движением.
— Только на самом деле наоборот, — сказал Стас доверительно. — Хочешь анек?
— Еще бы. Это же похороны.
— Приходит как-то семья в кабаре, или в агентство по поиску талантов. Словом, не помню уже, что там было. В общем, приходят отец, мать, сестра, брат и собачка.
— Так, — сказал я. — Где-то я это уже слышал.
— Нет, — Стас широко улыбнулся, показывая кривые зубы. — Ты не слышал такого никогда. Анек зачетный, потерпи. Так вот, они говорят: у нас есть для вас суперклассный меганомер. Такого нигде не найдете. Так, говорит агент по талантам, показывайте свой меганомер.
— И они раздеваются, и начинают демонстрировать свои парафилии, — сказал я.
— Нет, Сулим, мать достает ружье и стреляет сыну в голову, мозги летят, отец начинает душить дочь, а собачка бросается на них на всех, кусая их попеременно за пятки. Затем дочь проламывает отцу голову ломом и прыгает на нем, пока он умирает, а мать втыкает нож дочери в грудь. Наконец, остаются только мать и собачка. Собачка ластится к матери, облизывает ее окровавленные руки и скулит, а мать перерезает ей горло. А потом она перерезает горло себе.
— Надо же, ну и как называется этот номер?
— Так как ответить некому, то с потолка спускается табличка. "Аристократы".
Вот Стас хохочет, и я тоже смеюсь, хотя, кажется, не вполне понимаю контекст. Шутка все равно смешная, потому что она избыточная. А Стас налил рюмку и мне, но я почему-то отказался, что-то заставило меня в тот момент почти отшатнуться от него.
Стас, наконец, отсмеялся, но улыбка не исчезла. Она стала широкой до некоторой неестественности. В этот момент я выглянул в окно и увидел, что за неубранным столом сидят Толик, Ева, Лида, Наташа Шлегель, чуждая этой компании, и Стас.
Стас.
С трудом заставив себя отвести взгляд от окна, я увидел, что сижу один, если не считать, конечно, бьющегося о разогретые стеклянные стенки плафона мотылька.
Глава 18. На ярмарку завтра мы едем верхом
Супруги Ассман утверждали, что культурная память (необходимое основание какой-либо культуры) разделяется на горячую и холодную. Холодная культурная память — это наш чемоданчик, мы всегда носим его с собой, чтобы ответить на вопрос "кто мы такие?", это неизменное в нас, то, что мы называем традиционным. Горячая культурная память, напротив, память о переломных моментах, трагических или, напротив, моментах великих побед — горячая память мотивирует нас действовать, она призывает не забыть подвиг, не обратить в прах все, что сделали наши предшественники. Как ни забавно — лучшее топливо для революции, это память о революции, которая не удалась.
Что касается перфекти: их холодная культурная память повествовала о присущем им когда-то могуществе, а горячей будто не было вовсе. Сперва, когда я только попал в этот мир, мне все казалось, что избранные, элитные люди, называвшие себя "совершенными", с необходимостью будут лучше "обыкновенных", однако приятная иллюзия растаяла, как дым.
Могущество перфекти никогда не достигало той величайшей степени, каковой они достигли в неолитическую эпоху — славы живых богов. Затем, с каждым значимым поворотом в жизни сапиенсов — это могущество падало. Даже очень полезная тайнопись ограничена, тогда как технологии распространяются, а значит поглощают общество. Радио эффективнее, чем моя тайнопись — в двадцатом веке оно смогло поработить множество людей: в комическом смысле, когда радиопостановка "Войны миров" заставила американцев паниковать, и в трагическом смысле, когда радио стало, к примеру, гонцом, разносящим национал-социалистические идеи. Сенешаль при дворе короля мог управлять политикой с помощью хитроумного эликсира, побуждающего верить ему, но он не мог сравниться в своей эффективности с тоталитарными режимами двадцатого века.