А сколько бы прекрасных, совершенных вещей ни связала Мария, они все ничто по сравнению с чудом одной единственной фабрики в Бангладеше. Магия, даже если называть ее энергией, примитивна, хотя и невыразимо прекрасна.
Итак, в конце двадцатого века перфекти не отстранились от власти ради дарования сапиенсам великого дара выбора и свободы, как нам говорили в школе, они ее потеряли, потому что более не являлись сапиенсам конкурентами. Эта простая истина в политике — далее везде.
В криминальной жизни кладбищенского мира я ощущал подобную же импотентность, которая меня подчас раздражала. Раньше Комитет Света против Тьмы по большей части уничтожал абсолютно темных, которые, как говорилось, "перешли границу реального". Это было больше похоже на убийство монстра. Настоящие сумасшедшие, творившие бессмысленное зло (нечто вроде серийных убийц в обыкновенном мире), использующие десятки убитых сапиенсов в своих ритуалах подлежали уничтожению, как бешеные собаки. Теперь, однако, прекраснодушный Порфирогенет Водолажский запретил и это — он ценил жизнь каждого перфекти, смертная казнь была отменена.
А уж серьезные люди, зарабатывавшие деньги на разграблении могил или даже разврате на грани возможного, уже давно породнились с Комитетом Света. Свет слился с Тьмой, и наступили сумерки.
Я мог варить темные зелья и не боялся, что ко мне нагрянут. Я знал, где грань, и Коля знал, где грань, все, что нужно было для комфортной жизни — не переступать ее. Можно получать свой хлеб, к своему хлебу свое масло, а под новый год, разумеется, и икру.
Но криминальная жизнь, по большому счету, оказалась такой же скучной и унылой, как все на свете. Я даже подумывал уехать на войну, к Дрону, однако затем мне пришла чудная идея. Сперва я изложил ее Роме. Я все еще не заглядывал к Софинским, однако с Ромой мы виделись регулярно. В тот день мы с Ромой сидели в обыкновенном мире, и Рома развлекался тем, что с помощью боевой энергии, передвигал яркие, блестящие на солнце фантики, с которыми играл толстый черный кот.
— Вот что это за фокусы, Рома? Дешевая имитация реальной деятельности. Ты закончил Академию, и теперь ты владеешь телекинезом, который служит тебе, по большей части, для того, чтобы развлекать уличных котов.
Рома засмеялся.
— Причина твоего смеха, — сказал я. — В очередной раз мне непонятна.
— Люди обычно не слишком вслушиваются в твои слова, да?
— Спасибо, что заметил, и как думаешь, как мне с этим жить?
Рома заставил фантик взлететь, и кот подпрыгнул вверх с невероятной грацией, которая так восхитила нас обоих, что мы подались вперед, наблюдая.
— Действительно захватывающе, — сказал я. — Беру свои слова обратно.
— Когда действительно вслушиваешься в твои слова, — сказал Рома. — Замечаешь, что ты несешь чушь. Просто все, что приходит тебе в голову.
— Точно, — сказал я. — Я сохраняю правильный синтаксис и использую большое число вводных конструкций, смысл при таком подходе оказывается глубоко вторичен по сравнению с формой. В некотором роде я формалист.
— И фразы у тебя такие шаблонные, и эмоционально твои слова почти никогда ничего не значат. Ты просто выбираешь шаблоны и начинаешь заполнять их чем попало, и это часто работает, но иногда это звучит совершенно дебильно.
После того, как мою речь он охарактеризовал, как, да, шаблонную, лишенную смысла и эмоциональной нагруженности, я несколько подзабыл, что вообще хотел сказать.
Но Рома сказал:
— Хотя иногда ты бываешь очень точным. Но редко. Это наверное получается у тебя скорее случайно.
— Я потерял всякое желание делиться с тобой сокровенным.
— Извини. Не хотел тебя обидеть. Так ты хотел мне что-то сказать?
— Что-то шаблонное, эмоционально не нагруженное и бредовое, — сказал я. — Хочешь послушать?
— Я люблю всякие бредки, — сказал Рома.
— Дрон уехал, и я заменил его Коле, так?