— Где вы живете?
Андрей Николаевич глянул на меня, его синие глаза блеснули в серебре лобового стекла.
— Это красивое, очень красивое место.
Я улыбнулся ему, чтобы он расслабился, и Андрей Николаевич вдруг добавил:
— Разумеется, оно только для нас. Не все живут изолированно, но мы живем. Это непросто сделать.
Изоляция символизировала красивую мечту перфекти, что-то вроде домика за белым штакетником для благопристойных американцев. Однако, по сути, это проклятые места — они существуют на двух уровнях одновременно, материальном, и другом, более тонком, где могут существовать только совершенные. По сути — это темная магия, и те, кто наследуют свои дома, живут там, где однажды произошла бойня, и чем она ужаснее, тем глубже изолирован ваш уютный семейный мир.
К концу путешествия, а ехали мы куда-то в сторону Серпухова, меня потянуло спать. Я сказал:
— Прошу прощения, я немного вздремну.
— Конечно, Сулим. Я разбужу тебя, когда мы приедем.
И, разумеется, когда я проснулся, машина стояла у реки-Оки, той, что так потрясающе широка, прямо как Ока. Место было глухим, луну скрывал острый гребень леса, а вода, не зная отдыха, громко оповещала о своем непрерывном движении в ночной тишине. Голова после сна еще была мутной, и я подумал: надо же, прекрасное место, чтобы убить тупого ребенка, развесившего уши. Ну, ребенка вроде меня. Избавиться от тела можно, пойдя направо, к лесу, или пойдя налево, к реке — любым или любимым способом.
Андрея Николаевича в машине не было. Я запустил рабочую руку в рюкзак и нащупал нож.
Андрей Николаевич стоял у реки. Я аккуратно дернул ручку двери — открыто. Медленно вылез на холодный, дрожащий воздух. Андрей Николаевич сказал:
— Мы уже почти дома.
Я подумал: если бы я убивал кого-нибудь при схожих обстоятельствах, то я бы старался поддерживать его спокойствие до конца и снижать растущее напряжение. Я снова спрятал нож за спину, и в этот-то момент я услышал звук, подобный звуку рвущейся ткани, только ужасно громкий, почти болезненный.
Затем, едва отсекаемая сознанием вспышка ослепительного света, и новое погружение в ночь.
Предрассветная прохлада здесь не чувствовалось. Внутри таких пространственных карманов всегда царит лето. Мне показалось, что я очутился в душных и влажных джунглях.
Пространство вокруг изменилось — река и лес остались, однако широкая полоса между ними была занята роскошным, старого образца, домом. Такие особняки очень часто становятся достопримечательностями в небольших городах, и обыкновенно время их не щадит. Дом Андрея Николаевича, однако, успешно скрывался от бед века, а значит являл собой воистину исторический памятник — место, где история жила и длилась в настоящем.
Пожалуй, заметно было, что особняк достраивался много лет — некая эклектичность в нем присутствовала, однако доминирующим стилем являлся русский ампир. Разумеется, сейчас я могу утверждать — русский ампир, да еще и с максимально высокопарным видом. Тогда я глядел на это великолепие и думал: вау, колонны. Колонны, так впечатлившие меня, украшали широкий фасад с единственным горящим окном, напоминающим сердце дома. Забора вокруг дома не было. Разумеется, он просто не был нужен. Пространство было ограждено по-другому, и нежеланные гости вряд ли могли сюда попасть.
— Как красиво, — выдохнул я, улыбка моя стала искренней, живой, а оттого, как я знал, не очень приятной.
Я хотел это место, хотел, чтобы оно было моим, как огромная, во много раз больше меня, игрушка.
Андрей Николаевич чуть смутился. Он сказал:
— У нас влиятельная семья. Совершенные это в первую очередь семьи — влиятельные, древние и богатые семьи.
Мои пальцы скользили по каннелюрам, движение шло легко и приятно. Мы чуть задержались на пороге, и Андрей Николаевич сказал:
— Не думай, что ты здесь чужой.
Я и не думал. Я хотел быть здесь хозяином. Я снова вспомнил рассказ Амиры про элиты — влиятельные, вечные семьи, меньшинство, подминающее под себя волшебство. Рассказ о перфекти казался мне конспирологической теорией о тайном мировом правительстве, заговором элит. Все это не выходило у меня из головы, но главное: меня забрали из весьма печальной Москвы девяносто пятого года. Из слякотной серости тяжелой жизни после распада империи. Война на границах и беспросветно-унылая по сравнению с ярким светом, лившимся с экранов телевизоров, жизнь, все это вмиг оказалось от меня далеко.
А здесь я видел красоту, Россию, которую мы потеряли, фраза успела пропитаться иронией, однако в тот момент я видел именно это — красоту безмятежности и богатства, но главное, конечно, силы.