Даня поковырял вилкой наггетсы, лежащие перед ним, и сказал:
— Бандиты убивают. Я обращусь в Комитет.
— В фильмах у бандитов обыкновенно есть свои люди в полиции. Ты не похож на героя, который справляется с трудностями.
— Я не похож, — согласился Даня. — А каких динозавров ты разрешишь мне разводить?
— Любых, но в ограниченных количествах.
— А чем ограничено количество?
— Площадью и кормовой базой. Для них понадобится загон.
Даня вздохнул и принялся смотреть на свои наггетсы, будто на золотых скрижалях их панировки был написан правильный ответ. Наконец, спустя бесконечно долгое по моим меркам время, Даня сказал:
— Ладно, я подумаю, что можно сделать.
Так я подсадил его еще на один грант с выплатой по результатам и в виде динозавров.
Постепенно я становился не менее влиятельным человеком, чем Коля, однако деньги предпочитал вкладывать в легальный бизнес, чуть-чуть в сапиенсовский, чуть-чуть в местные мануфактуры перфекти-созидателей. В отличие, от Коли я не собирался быть бандитом всю жизнь, даже при хорошей крыше.
Что касается крыши в органах — она была надежной. Рома, благодаря отцу, делал карьеру быстро, плюс усиленная борьба с преступностью дала ему хороший старт. Я знал, что сейчас он скучал, и я знал, что он превышает полномочия с некоторыми задержанными, впрочем, как и Стас с Толиком. В полицейском насилии я не видел абсолютно ничего патологического, в конце концов, власть это и есть насилие, и почему бы не наслаждаться своей монополией? Наоборот, я полагал, что Рома успешно отводит душу. В конце концов, у Ромы была Олли, и была возможность кого-нибудь хорошенько пошвырять по стенам — что еще ему могло быть нужно?
Некоторой гармонии Рома, вероятнее всего, достиг. Конечно, он был, пользуясь мемами из ЖЖ, неверным ментом, но неверным ментом не хуже его закадычных друзей. Конечно, вероятно они с Олли играли в "наркоз" или во что-нибудь вроде того, но и это приемлемо между двумя любящими людьми по обоюдному согласию. В юности он убил человека, однако я мог утешать себя: вся криминалистика о серийных убийцах построена на "ошибке выжившего", и те, кого не поймали, всегда могли остановиться.
Собственно говоря, я хотел его излечить. Я всегда желал Роме только хорошего, в определенном смысле вытащить его было одной из главных задач для меня. Забавно, что единственную каплю доброты, отпущенную мне, я потратил на попытки реабилитации некрофила. Однако же, однако же. Я пытался.
И я хотел только хорошего.
Олега я увидел в кладбищенском мире чуть более чем за сутки до свадьбы Лиды и Стаса. Событие сие я переживал с некоторой драматичностью, но появиться там считал в каком-то смысле делом чести, а оттого пошел выбирать подарок. В конце концов, и жениху и невесте я решил подарить по золотому браслету. Изящный намек на то, что мы со Стасом повязаны, ну и, конечно, личный подарок для дамы. Браслеты были разных плетений — строгий мужской "бисмарк" и изящная "нонна", оба заговорены на защиту от случайных хворей: приятный бонус в сезон простуд.
Когда я вышел из магазина со своими покупками, то заметил мальчишку-попрошайку, частенько ошивавшегося поблизости от лучших магазинов кладбищенского мира в надежде на чувство вины из-за сверхпотребления. Обыкновенно, бывая в этих местах, я заранее готовил купюру. Пацан, чьего имени я даже не знал, получал от меня деньги, потому что когда-то я мог быть на его месте.
На этот раз он был не один. Человек, разговаривавший с ним, издалека показался мне похожим на Рому, и я ускорил шаг. Нет, не Рома. Олег сильно сдал, казался более тощим, волосы, зализанные назад, стали тусклыми, как мех мертвого животного. Кажется, он тяжело болел, а, может, страдал от искажений. Я даже подумал, что у него тоже есть химера, однако это никогда не подтвердилось. По поводу собственной химеры я уже изрядно расслабился — она давала о себе знать главным образом при виде быстро бегущих мышей, или когда я принимал ванную. Куда больше меня волновали последствия темной магии: например, смех нескольких людей одновременно, раздававшийся в пустой комнате.
Я привык к своей болезни, однако люди, страдающие от такого же недуга, пугали меня тем больше.
Олег увлеченно болтал с мальчиком, в лице его блестела неприятная сальность, которая тем больше становится ясна, чем больше человек пьянеет. На нем были темные очки с красными линзами, он носил потертую военную куртку с нашивкой, притом почему-то с хорватским флагом.
— Олег! — я окликнул его.
Он не сразу повернулся ко мне, а,, когда повернулся, рот его приоткрылся. Он невольно потянулся рукой к больной голове, к золотому шраму. Я вспомнил липкое ощущение удушья и приготовился забраться в его глупые глаза. Однако Олег замер в этой странной позе. Я всучил пацану купюру и сказал: