— Все, иди, не мешай взрослым разговаривать.
Олег задумчиво посмотрел мальчику вслед.
— Красивый, — сказал он, совершенно не заботясь о том, как это звучит.
— Поздновато ты вернулся с войны, — сказал я.
— А ты кто?
Он не помнил меня. Ну надо же.
— Мы с тобой лишь слегка знакомы, — я улыбнулся.
— Нет, — сказал он. Странно: выражение лица делало его смазливые черты почти уродливыми.
— Но это правда. Хочешь выпить? — спросил я. Я посмотрел вниз и увидел, что на Олеге кроссовки с оранжевыми шнурками, как на рейвере или на дебиле.
— Водку с редбуллом, — сказал Олег, как будто заказывал выпивку в баре.
— Тогда пошли.
Мы двинулись ко мне домой, Олег послушно шел за мной и болтал о балканских красотах, словно бы мы давние друзья. Может, он так и думал.
Где-то на середине пути он спросил меня, как поживает Рома. На этом моменте я напрягся, однако ответил:
— Работает потихоньку. Он в Комитете, ты знал?
— Я всегда знал, — сказал Олег. Тяжелая травма делала его почти имбецилом, и я удивлялся тому, что он каким-то образом выжил на войне. Лично я — не выжил на войне, ну да ладно.
Я к тому времени переехал в дом побольше, где смог выделить подвал под лабораторию, в основном, я использовал ее для тестов и экспериментов.
Олег болтал без умолку, хотя в его словах не светилось никакого смысла. Рому он упоминал теперь, открыв это воспоминание, наверное, в каждом пятом предложении. Затем спросил:
— Ты его друг?
Я сказал:
— Друг семьи.
Водку с "редбуллом" я Олегу налил — по счастью это добро у меня имелось на случай появления Максима, жалующегося на свою работу (теперь он обвинял меня в том, что его работа — ужасно скучная, но хотя бы худо-бедно держался без наркотических срывов). Помимо традиционного рецепта, предлагаемого мной другу Максиму, я добавил пару капель сильнейшего усыпляющего эликсира, который у меня был.
Но чертов Олег не спешил пить, он все болтал и болтал. Он говорил:
— Когда я разбил гребучую свою башку, мне было так больно день и ночь, так больно день и ночь, и я хотел, я ужасно хотел, чтобы ему тоже было больно.
Я слушал с вежливой улыбкой.
— Теперь я не хочу чтобы ему было больно, — сказал Олег, сверкнув неожиданно белыми для такой персоны зубами.
— Это славно, — сказал я.
— И я хочу с ним помириться.
— Это мило, — сказал я. — Не знаю, стоит ли, но это милое намерение.
Наконец, я налил себе в стакан редбулл без водки.
— Выпьем, Олег? — спросил я. — За то, чтобы вы встретились снова.
И тогда он, черт возьми, наконец-то выпил. Странно, но эликсир действовал на него медленнее, чем должен был. Возможно, из-за его больной головы. Он даже успел протянуть руку к золотому шраму, сильно ударить себя кулаком, и я ощутил незабываемое удушье без особых причин. В глазах успело потемнеть, а затем невидимая рука разжалась.
В тот момент я ухватился за стол, чтобы не упасть, и понял, что у Олега с Ромой похожая тайнопись — она построена на причинении боли себе, чтобы повредить другого.
Олег ударился о ножку стола, падая, и я увидел кровь, вытер ее салфеткой, затем понял, что это бессмысленно, ведь мне тащить Олега в подвал. В конце концов, я обмотал его голову полотенцем. По-видимому, он не повредился сильно. Повреждался он и сильнее, ха-ха.
В подвале я привязал его к кушетке ремнями и поставил ему капельницу с сонным эликсиром — должно было хватить надолго. Затем я замотал ему рот скотчем, понадеявшись, что у Олега нет проблем с носовым дыханием. Жаль, я никогда не воровал игрушки Ромы и Олли, в изобилии обретавшиеся в их шкафу.
Затем я пошел спать. Утром я еще проверил Олега, он пребывал все в том же вегетативном состоянии, и я пошел собираться на свадьбу.
Впервые я видел мир Стаса в Голицыно. Дом был роскошный, но строгий по сравнению с особняком Софинских — без изысков. Строгость не ассоциировалась с самим Стасом, они с Лидой вообще собирались переехать в обыкновенную московскую квартирку недалеко от Котляковского кладбища. И все же праздник решено было устроить с размахом — в доме Гончаровых. Как и многие празднества во внутренних мирах, проводилось все на улице — вечное лето располагает, как, впрочем, и вечная духота.
У меня возникла странная ассоциация с Лешиными похоронами: те же длинные столы, только скатерти белые. Все, конечно, не в пример более мило. Вокруг летали иллюзорные разноцветные птицы, с неба сыпались цветы.
Официальной регистрацией у перфекти считался момент обмена кольцами. Кольца были заговорены так, чтобы отправить информацию парочке чиновников, отвечавших за регистрацию брака. Между прочим, практически цифровизация до цифровизации. Помимо обмена кольцами, общего для всех, правил как таковых не было: религиозные совершенные предпочитали соответствующие таинства и обряды, нерелигиозные просто устраивали праздник на свой вкус.