Сила — всегда главное, все в мире — о силе.
— У вас прекрасный дом, — сказал я. — Как музей. Нас возили на экскурсии в такие дома, когда я жил в детдоме. Только те дома уже будто увяли, засохли, как цветы в гербарии, а ваш — живой.
Андрей Николаевич был польщен. Я не очень глубокий человек, хотя и эмоциональный. Я могу отражать глубину, но не содержать ее. И, когда Андрей Николаевич, потрепал меня по голове, я отразил его ласковое, доброе, немного бестолковое обаяние, и ему это понравилось, как это нравится почти всем — покажи человеку что-нибудь, что чуточку на него похоже, и он твой.
В доме было тихо и темно. Здесь Андрей Николаевич не встречал никакого сопротивления, поэтому для того, чтобы зажегся свет, не понадобилось даже взмаха его руки.
— Ты, наверное, ужасно устал.
Но я видел, что устал на самом деле он. Меня немного удивило, что такое существо может устать. Я сказал:
— Я очень хочу спать.
— Давай я провожу тебя в твою комнату. Чувствуй себя как дома.
Я не верил, что буду спать в музее.
— Завтра ты со всеми познакомишься, — сказал Александр Николаевич.
Я демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Мы поднимались по широкой мраморной лестнице, и я смотрел на свои ноги, на свои дешевые кроссовки, скользившие по белому, пронизанному похожими на сосуды прожилками, камню.
Мне было почти стыдно — ведь я оставлял следы. Затем я разглядывал кессонные потолки и причудливую мозаику на стенах, весь этот подъем показался мне бесконечно длинным. Наверху оказалось попроще — много дерева (и им сильно пахло, кедром) и достаточно темно. Мы остановились перед дверью в мою комнату — ближайшей к лестнице.
— Вот здесь ты будешь жить, — с гордостью сказал Андрей Николаевич.
Я сказал, что не могу в это поверить, и я почти не лгал. Комната оказалась проще, чем я ожидал, но все-таки роскошнее всего, что я знал в жизни. Маленькая дверь вела в ванную, как в гостинице, а спать при желании я мог бы в огромном деревянном шкафу — настолько высок и широк он был.
Андрей Николаевич ушел, и, глядя ему вслед, я заметил, что он слегка покачивается от усталости. Я закрыл дверь, прислонился к ней и закрыл глаза. Как же яростно пульсировала кровь в висках. Но как было облечь в слова то, что происходило со мной? Этот поток образов и впечатлений, раскрывшийся, как подарок, мир, обретение своего места?
Я впервые подумал об Амире. О том, что она меня не вспомнит — уже никогда. Но, может быть, это к лучшему. Я пошел в ванную, чистую, тоже, как в гостинице, и блестящую. Там я неспеша принял душ, надеясь, что он расслабит меня, однако сердцебиение только усилилось, так что меня почти затошнило — я никогда не отличался по-настоящему крепким здоровьем.
Затем я вернулся, поискал в рюкзаке пижаму, которую Амира подарила мне на Новый Год. Пижама со звездами и ракетами, может быть, слишком детская для меня, но почему-то я взял именно ее. Я оделся, скользнул под одеяло и ощутил, как накатывает усталость. Вспомнилась первая ночь у Амиры и Саши — чистая, прохладная постель в соприкосновении с горячим телом. Чуть поразмышляв, я все-таки подтянул к себе рюкзак, свесившись вниз, и достал нож.
В конце концов, я уснул, думая о всей Вселенной, и о том, что зря я взял один только чикенбургер.
Все сказочное, чудное, выходящее за пределы повседневности воспринимается с трудом, однако в пространстве подобных событий удивляться им нелегко. Кроме того, мне казалось (и мне казалось, что это казалось мне справедливо) будто на сегодня приключений более чем достаточно, и уже ничего случиться не может — физически не вместится в пространство этого удивительно дня.
Однако я ошибался — у Вселенной нет границ, и мне пора было это усвоить. Проснулся я от сильной головной боли и ощущения удушья — вдохнуть не вышло, передо мной была абсолютная темнота, а ощущал я страшную жару, смешанную с мягким давлением.
По счастью я вспомнил о ноже под своей подушкой. Не скажу, что вышло у меня ловко, но я нащупал нож, ткнул им куда-то и услышал треск, а затем смог вдохнуть.
Мой убийца вынужден был защититься подушкой и отскочил. Теперь я был при оружии, а он безоружен, и ситуация перевернулась. Впрочем, из глаз у меня текли слезы, а горло и голова страшно болели.
— Блин, — сказал мой противник, невидимый из-за разлада моего зрения. Я сморгнул слезы и увидел пуховый снегопад, перышки медленно-медленно опускались на пол. Мой противник чихнул.
Я грязно выругался и кинулся на него с ножом, однако он ловко отскочил. Я понял свою ошибку: не стоило, преимущество у меня было в защите, а не в нападении.
Да и вообще, теперь, когда я мог его рассмотреть, стало ясно, что он — хозяйский сын.