После этого я пригласил Олли к себе — мне не хотелось связываться с официальной медициной.
Олли пришла ко мне из реального мира, запарилась в теплом пальто посреди неземного лета, от нее пахло потом и цветочными духами. Я изложил ей суть проблемы, и Олли поцокала языком. В этот момент она, как, возможно, мое единственное спасение показалась мне очень красивой. Я даже думал, что мне стоит с ней переспать, однако отринул эту мысль как контрпродуктивную для нашей с Ромой дружбы.
— Ты говорила о хирургии души, — сказал я. — Ты можешь это сделать?
— Я пока только исследую возможности, — сказала она. — В твоем случае паниковать рано.
— Почему оно пытается разговаривать, почему оно рисует?
Она глотнула эликсир, чтобы увидеть, что ворочается у меня в груди. Долго и тщательно простукивала меня, как будто пыталась найти пробоину в грудной клетке. Затем сказала:
— Это древнее создание. Оно накопило в себе много чего — но ничего человеческого. Это скопище холодных существ. Целая куча мертвой энергии. Оно пытается говорить, потому что у него довольно много сил, но оно примитивно.
— Она внутри моей головы, да?
— Да, она метастазировала. Я думаю, что эта химера просто очень насыщенна. Но есть и плюсы: ее развитие займет много времени. Она не знает, что такое быть человеком. Она не займет твое место в ближайшие пару лет.
— И ты что-нибудь придумаешь?
— Ты боишься смерти, Сулим?
Олли спросила это очень серьезно, мне на секунду показалось, что она хочет посоветовать мне самоубийство.
— Я боюсь стать овощем, — сказал я. — Боюсь, что стану скопищем холодных мертвых существ.
Олли чуть скривила губы, потеребила золотую, подаренную Ромой, цепочку на шее. Потом спросила:
— Ты не замечал, какое впечатление производишь на людей? Особенно в последнее время.
— Я их пугаю.
Она кивнула.
— Ты очень сильно искажен. Здесь темно, Сулим.
— У меня плотные шторы.
— Здесь темнее, чем должно быть. Прекрати использовать темную энергию. Твоя душа и без того очень, очень больна. Ты и без того ужасно неправильный.
Мне вдруг впервые стало от этого нехорошо. Я сказал:
— Я давно ее не использовал, но светлее не стало. Я не знаю. Я всегда таким был.
Олли не стала меня мотивировать или ободрять. Она облизнула покрытый розовым лаком ноготь на большом пальце.
— Сулим, некоторые люди рождаются без чего-то важного в голове. Их жизнь складывается так, что их дурные задатки ухудшают их и без того неполноценную личность. Например, повреждения в лобной доле, ответственной за принятие решений, могут сделать из человека преступника — он теряет способность сдерживаться. Я на самом деле не знаю, был ли у тебя свобода выбора. Может быть, ты был рожден злым.
Наука это неоязычество. Продвинутые исследования мозга способны поколебать наши представления о свободе, данные нам христианством. В сущности, все мы рабы физических, химических и биологических процессов, а значит никто не ответственен ни за что, как в греческой трагедии, все происходит, потому что должно случиться именно так.
Впрочем, мне это совсем не нравится. Я ратую за то, чтобы мне оставили мои ошибки, мой выбор, мою ответственность за то, что я последовательно выбирал зло. Олли нечем было меня утешить.
Итак, я болел. На некоторое время я даже выпал из бизнеса, предоставив свою часть дел Дрону — энергичному и эффективному, пускай и не всегда в достаточной степени ответственному, когда дело не касается стрельбы.
Я проводил много времени перед телевизором. Однажды Рома пересмотрел фильмов ужасов, я же пересмотрел новостей. Этот клиповый, не всегда внятный мир впечатлял меня, и я чувствовал некоторое абстрактное вдохновение: нефть, шоу-бизнес, оружие массового поражения, диктаторы, сетевые исламистские группировки, транснациональные корпорации, ультраправые и ультралевые, новые медиа, терроризм, капитализм, гребаный постмодернизм. Разумеется, тогда эволюция еще не дошла до альтрайтов и лягушки Пепе, никто еще не использовал символику из компьютерных игр в реальных войнах, однако все-таки мне открылось, что мир это хаос.
Где-то между вторником и четвергом Дрон заглянул ко мне с очередным отчетом. Я чувствовал некую слабость и одновременно лихорадочное желание действовать.
— Слушай, слушай, — сказал я. — Это все неинтересно.
Дрон сказал:
— Послушай, наконец, умного человека, Сулим.
Я сказал:
— Я тебя обязательно послушаю. Но сначала ты скажи: какая идея могла бы быть у перфекти, чтобы пойти и умереть за нее?