— Бабла побольше зашибать? Колины быки тому пример.
Я встряхнул его.
— Ты же воевал. Ты знаешь, как это по-настоящему. Отдать жизнь.
Тогда мы стали над этим думать. Дрон открыл подаренную мне когда-то бутылку коньяка (кажется, он дарил мне ее сам — не слишком озаботившись подарком, как вы понимаете). В тот день, неожиданно для себя, выпил и я. Я был пьяным, по-настоящему пьяным, и мы с Дроном стали решать, как нам обустроить Россию (и мир). В первую очередь нас волновала судьба перфекти, но не только. Нас волновала вся Земля.
Наконец, Дрон выдал:
— Знаешь, а ведь перфекти не нужно прятаться. Чтобы нас не уничтожили, нам нужно, наоборот, быть на виду. Ну там типа наши предки мнили себя кукловодами и все такое, точечное влияние, это уже не работает.
— Точно, — сказал я. — Все фрагментировано, выживут только те, кто сумеют адаптироваться всюду.
Мои слова, кажется, вообще не имели смысла. Смысл имели слова Дрона. Он сказал:
— Нам нужно встроиться в мир сапиенсов.
— Может быть, разрушить его, — сказал я. — Чтобы в него встроиться, их должно быть мало.
— А мы должны снова стать богами, — сказал Дрон и уронил полупустую бутылку, коньяк полился на пол и, в походе за тряпкой, Дрон несколько раз поскользнулся. Впрочем, с греческими богами случались и не такие казусы.
Дрон сказал:
— Мы должны стать такими, знаешь, теми, кто их спасет, и кому они станут поклоняться. Новыми людьми.
— Трансгуманизм, — сказал я.
Я, как всегда, не говорил ничего конкретного. До того единственного момента.
Я сказал:
— Нам нужно устроить диктатуру. Я хочу стать диктатором. Может, ненадолго, как Цинциннат, или на всю жизнь, как Саддам Хуссейн.
— Так себе примерчик.
— Друг мой, я обожаю Саддама. Послушай меня, мы должны создать государство перфекти вместо той аморфной жижи, что у нас есть.
— С этим я согласен, — сказал Дрон. — Сапиенсы должны нас бояться.
— Нет, — сказал я. — Сначала мы создадим государство, а потом мы разрушим мир, а потом он станет единым для всех, кто выживет. Ну, скажем, в ядерном апокалипсисе, или это стереотип, неважно. Важно, что сначала мы сделаем мир единым, а потом мы его разрушим. То есть, наоборот.
Дрон сказал:
— Чтобы сапиенсы не представляли для нас опасности. Чтобы все было как в старые добрые времена.
Старыми добрыми временами был для него, пожалуй, неолит.
А я — я почувствовал такую свободу и счастье, каких не чувствовал, наверное, никогда. Это был тот самый "хюбрис" из греческой трагедии, то бишь, наглость и гордость, которая бросает вызов богам, что приводит к неизбежному "немизису" — божественному возмездию.
Но в тот момент немизис меня не пугал — я жаждал его.
К рассвету меня стошнило, не морской водой — выпитым коньяком. Я оставил Дрона, который своей паранойей по поводу сапиенсов подтолкнул меня к лучшему решению в моей жизни, спать на диване, а сам поехал к Максиму.
В этот ранний час он собирался на работу, безрадостный и готовый обвинить в этом меня.
— О Боже, Сулим, от тебя несет перегаром. Теперь я почти уверен в том, что ты не укрываешь бен Ладена.
— Оставь свои нацистские шуточки, Максим, — сказал я. — И подожди минутку, меня сейчас стошнит.
Воспользовавшись уборной, я прополоскал рот с зубной пастой и вышел к Максиму, который уже надевал ботинки в прихожей.
Я сказал:
— Я хочу основать свою политическую партию. Помоги мне юридически. Я обещал тебе что-то настоящее, и вот оно. Еще я обещал Роме, что он сможет легально убивать людей.
— Что?
— Шучу.
— Нет, я совсем не понял, что ты сказал.
— Я хочу, чтобы ты мне помог. Я хочу основать политическую партию. Основная ее идея: сапиенсы уничтожат нас, потому что их миллиарды, и они лучше, то есть они хуже нас.
— Так лучше или хуже?
— Не суть важно. Зато я обещаю конец времен.
Глава 21. Добро пожаловать в пустыню реальности
Дамы в моей жизни присутствовали по большей части, как искры бенгальских огней, в большом количестве, ярко, но недолго, и я редко запоминал имена. Однако, учитывая вероятность столкнуться с прогрессирующим слабоумием из-за химеры, я вынужден был прибегнуть к отношениям или, во всяком случае, к сожительству.
Хотя по натуре я в большей степени одиночка, мне свойственно искать контакта — спорадически, но активно. Мы с ней встретились на одном из первых, во всяком случае, таком же неловком, как первое, собрании моей партии, носившей то же имя, что и она — "Надежда".
Надя Сотникова была младшей сестрой нашей строгой Тани, и что привело ее в наши объятия, я не знал. Вероятно, по крайней мере отчасти, бунт против идеальной сестры, гордости родителей.