Мы ведь начинали в легальном поле, хоть и просуществовали в нем не так уж долго. Разумеется, уже тогда у меня были прокси-проекты, я пытался связываться с хищными таборитами, а кроме того спонсировал подпольные ячейки безымянных — за счет слабости волевой функции большинство безымянных не ощущали своего рабского положения, однако природа непрерывно, как это говорят, бросает кости. Рождались и рождаются безымянные, не согласные со своим положением, и я таковых отыскал. Впрочем, взрастить из них полноценную сеть оказалось задачей непростой.
Табориты сотрудничали со мной менее охотно, прозревая некие неприятные последствия моих действий — хищные люди вообще куда более проницательны, чем принято о них думать.
Я даже имел не очень приятный разговор с Платоном. Платон, как и мои знатные предки, жил в лесу, однако занимался противоположным — помощью попавшим в беду. Впрочем, он имел прежние связи с таборитами, кровь для них, потребляющих ее, однозначно водой не была.
Платон жил в лесной избушке, а я наведался к нему уже при полном параде, в дорогом костюме, и я до сих пор помню, как вязли в грязи моих ботинки от "Бриони". Я как-то не учел, что избушка Платона находится во внешнем мире, а значит — посреди почти зимнего, хоть и южного, леса.
Платон открыл мне сразу, радостно заулыбался, показывая жуткие зубы.
— О, Сулим, здорово, что ты ко мне выбрался! Ты в порядке?
Он чуть прищурился, пытаясь понять, действительно ли мои зрачки красны, как ему показалось сперва, и, подтвердив свои опасения, сам себе кивнул.
— Проходи, сделаю тебе чаю. Ты, наверное, замерз.
— А почему ты думаешь, что я не в порядке?
Платон зябко поежился, я принес с собой холод. Мы некоторое время обсуждали общих знакомых, к Платону пару раз приезжал Стас.
— Мы даже вместе спасли одну даму. Что-то преследовало ее, возможно, сильное проклятье. И она оказалась "мисс Воронеж", представляешь? Он тогда как раз с Лидой расстался, а тут эта девушка... То есть, хорошо, что Стас с Лидой снова вместе и поженились!
Платон явно смутился. Я сказал:
— Неудивительно, Стас, когда хочет пойти выпить и забывает кошелек, находит пятьсот рублей прямо на дороге.
— Да уж, — сказал Платон. — И ему не приходится делать ни шагу в сторону.
Мы засмеялись. Затем Платон сказал:
— Я рад, что ты меня навестил. Я тут живу отшельником, но я доволен. Зверей прикармливаю, у меня тут дружба с ними.
— Хорошая жизнь, — сказал я. — В природе есть гармония, которой в городе нет.
— А ты занимаешься чем-то спорным, да?
— Сейчас — политикой.
— Политикой? И какая у тебя идея?
— Партия называется "Надежда".
— А какая у нее идея? — повторил Платон.
— Мы хотим возродить перфекти как значимую общность. Для этого у нас есть несколько путей: первый, приоритетный, демографический — мы слишком долго позволяли себе выбирать.
— Вымирать?
Я сказал:
— Оговорочка, но по Фрейду. Мы столкнулись с необходимостью демографического прорыва, возможно, нам помогут ритуалы, способные сохранять плод вне тела женщины, а может быть придется совершить консервативный поворот. Второе направление — институциональное, Синклит устарел, да все эти институты, которые поддерживают общество перфекти, от Комитета Света до школьного образования, устарели. Мы должны перестроить их, избавиться от их мягкотелости, диффузности. Наши институты — как гниющая плоть, они разлагаются у нас на глазах. Мы заменим их чем-то живым, настоящим. Вернем в мир перфекти политику. И, наконец, третье направление — это долгая прогулка, но мы должны вернуть свое влияние в среде сапиенсов. Вернуть себе значение пастырей человечества — человечества в широком смысле.
— Ого, — сказал Платон. — Прямо настоящая речь.
— Да, спасибо, это и есть настоящая речь, недавно ее произносил.
— Впечатляюще, — сказал Платон, потягивая ароматный травяной чай. — Я, конечно, за. Тут нет ничего такого.
— Да, — сказал я. — В политической программе и не должно быть ничего такого, что бы тебе не нравилось.
— А что такое консервативный поворот?
— Сам не знаю, может, вернем религию в общество или просто запретим абортивные ритуалы. Меня, как сироту, всегда волновали крепкие семьи.
Платон сказал:
— Ты такой ненастоящий.
Он сказал это с некоторым восхищением, как будто видел меня по ту сторону экрана своего маленького, недорогого телевизора, ловившего всего пару программ.
— Сочту за комплимент.
Мы еще поболтали, затем я осторожно, хотя и несколько вульгарно, поднял тему о соплеменниках Платона.
— Знаешь, забавно, что твоих дорогих родичей называют таборитами. Как гуситских радикалов, известных своей жестокостью.