Та же ангельская внешность, что и у Андрея Николаевича, однако, в силу возраста (а мы были ровесниками) мальчишка казался более хрупким, а значит и менее земным. Глаза его были светлее, чем у Андрея Николаевича — они почти сияли в темноте, как у кошки. Аккуратные, тонкие черты и общее изящество контрастировали со зверски оскаленными жемчужными зубами.
Затем выражение его лица изменилось.
— Привет, — сказал он. Улыбка осветила его лицо.
— Понятно, — сказал я. — Ты не хочешь, чтоб я здесь жил. Логично, я бы тоже не хотел, если б у меня была такая семья.
Глаза его, и без того по-кошачьи круглые, округлились еще сильнее.
— Нет-нет, что ты! — сказал он. — Это точно не так! Я совсем не против, чтобы ты здесь жил, Сурем.
— Сулим, — сказал я.
— Прости, я не разбираюсь в таких именах.
— Ничего, ты ведь пытался меня задушить, теперь не так важно, правильно ли ты меня называешь.
Он засмеялся, звонко и громко, потом сам зажал себе рот. Я злился, но выжидал. Думал: давай, только рвани ко мне, я тебя убью, ты ведь начал первый.
Может быть, я изрядно преувеличивал — убивать хозяйского сына в доме благодетеля немного слишком.
Хозяйский сын покачивался на пятках странно, не пьяно и не трезво — а так, словно сейчас пустится в пляс. Он сказал:
— Поверь мне, я совсем не ревную. Я рад, что ты приехал.
— Зачем ты хотел меня убить?
Он не задумался ни на секунду.
— Я уже очень давно хочу убить человека. Всегда хотел узнать, каково это.
— Скучно, — сказал я. В отличие от Андрея Николаевича, мальчишка был кудрявый, золотые кудри делали его похожим на маленькое божество. Он отбросил подушку, и еще больше пуха взмыло в воздух, я стал чихать.
— У тебя одна рука ранена. Больно было? Кто тебя так?
— Я сам.
На нем тоже была пижама — пижама с хоккейными масками, как у Джейсона Вурхиза из "Пятницы 13".
— Можно мы с тобой познакомимся, Сулим?
— Почему нет?
— Ого. Я думал, ты не захочешь со мной знакомиться. Никто не хочет со мной общаться после попытки убийства. Знаешь, когда я вырасту, я стану настоящим злодеем, самым ужасным в мире. Поэтому я и хотел тебя убить, понимаешь? Не потому, что ты мне не нравишься, совершенно наоборот. Убийство должно быть искренним и совершаться просто ради убийства, а то все остальные злодейства уже придумали.
Его тонкие губы скривились, в темноте это выглядело жутковато, но на самом деле он просто был раздосадован.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Роман Софинский.
— Как в книге.
Он сел в кресло и подобрал под себя ноги, затем стал грызть ноготь на большом пальце.
— Ты какой-то странный, — сказал он.
— Может, сказывается недостаток кислорода. Ты же пытался меня задушить. Не хочешь дружить?
Сарказм, ирония, и прочая прочая неочевидность литературных тропов оставляла его равнодушным, что вдвойне странно, потому что у Ромы имелся дар слова.
— Нет, конечно не из-за этого. Если бы я попытался задушить тебя просто потому, что ты, например, странный, то тогда у меня была бы причина. А это уже не круть.
Слово "круть" он произнес с детским восторгом и все-таки сел в кресло.
— А почему я странный?
— Не знаю. Немного взвинченный, хотя делаешь вид, что спокоен.
— Ты пытался меня задушить, — повторил я.
— Как будто хочешь меня убить!
— Но ты пытался меня задушить, — я повторил это снова, терпеливо и медленно.
— А, — сказал Рома. — Да, точно. Тебя это обидело. Слушай, а папа сказал, что ты убивал людей.
— Одного человека, да и тот заслужил.
— Папа сказал, ты заставил его умереть.
Я пожал плечами.
— Жаль это дистантное убийство. А то ты бы стал абсолютно черным.
— Да, — сказал я. — Если бы моя мама выбрала в мужья представителя своей диаспоры, какой бы она ни была.
Он засмеялся, потом замахал руками:
— Нет, нет! Я про твою душу! Она черная, если ты убивал. Но не больная, если это не прямое убийство. Но черная точно! В любом случае!
— Неправда, — сказал я. — Я убил одного человека, чтобы защитить свою приемную маму. Моя душа совсем не черная.
С улыбкой он покачал головой.
— Значит, мы будем жить с тобой вместе?
— А потом мы вместе будем учиться. Школа это так важно, в школе у нас с тобой будет класс.
— До революции, а в Британии, например, и сейчас, элита воспитывалась со школьной скамьи — дома-интернаты позволяют добиться групповой солидарности и построить систему связей внутри поколения.
— Ого, как круто, ты сам придумал это?
— Нет, — сказал я. — Но я думаю, это то, зачем нужны школы-интернаты.
Он помолчал, серьезно задумавшись над моими словами, а затем сказал:
— А я думал, что школы-интернаты нужны, чтобы родители трахались весь год.